Глава 2. Проволока из третьего мотка

Проволока пахла как мелочь в кармане.

Аня держала ее на ладони и не спешила отрезать. Круглая зала была нижним ярусом восточного корпуса, с полом из черного камня, и в этот камень были врезаны сорок два рабочих места: круг серебра в локоть шириной, с разрывом на четверть, и рядом каменная плошка под теплометр.

– Кольцо замыкается, – говорил мастер Довен Круж, расхаживая между кругами. – Оно замыкается вами. Вы кладете руку на разрыв, и вы, а не воздух, не солнце и не милость богов, вы платите теплом. Задача на сегодня: десять гранов на теплометре. Кто отдаст меньше, придет ко мне в конце седмицы. Кто отдаст двадцать, тому я вызову лекаря.

Теплометр был латунной трубкой с окошком, в окошке стоял столбик красной жидкости, и шкала шла не вверх, а вниз, от нуля.

– Проволока в мотках у стены, – сказал Круж. – Берете три локтя, режете, зачищаете, вкладываете в разрыв. Начали.

Аня взяла свои три локтя из третьего мотка, потому что первые два уже разобрали, и вот теперь стояла и смотрела на срез.

Срез был не такой, как надо.

Она четыре года резала проволоку на лабораторных, паяла, чистила контакты, а последние два лета отработала в аптечной лаборатории, где на нее орали за каждый грамм. Чистое серебро на изломе розовое и мягкое, оно мнется, если давить ногтем. Этот срез был серый, с крапом, и ноготь на нем не оставлял следа.

Аня согнула проволоку вдвое. Она хрустнула.

– Мастер Круж.

– Что.

– В третьем мотке проволока с примесью.

Зала перестала шуметь. Не вся, но та ее часть, которой было интересно посмотреть, как новенькую растопчут.

Круж подошел. Он был маленький, круглый, с седой щетиной и обожженными до глянца пальцами.

– Откуда сведения?

– Излом серый, и она ломается на сгибе. Чистая гнется, эта крошится. Значит внутри что-то тверже. Олово, свинец, я не знаю, чем у вас разбавляют. Но контур из нее пойдет неровно.

– Наша проволока идет из казначейского запаса, – сказал у соседнего круга ровный голос. – Ты хочешь сказать, что казначей Коллегиума разбавляет серебро?

Лисвета Морн стояла над своим кругом, уже уложив проволоку, уже зачистив, уже готовая. Перчатки она сняла. На левом запястье у нее был белесый рубец, старый, ровный, как след от кольца.

– Я хочу сказать, что вот эта проволока с примесью, – сказала Аня. – Кто ее разбавил и где, мне неинтересно.

– Занятно, – сказала Лисвета. – В Северном уделе, оказывается, нюхают металл.

– В Северном уделе, оказывается, читают уставы, – сказала Аня. – Лист девятый. Кто приходит неготовым к контуру, тот умирает. Я готовлюсь.

Кто-то у дальних кругов фыркнул. Лисвета не изменилась в лице, только очень аккуратно надела перчатки обратно, палец за пальцем.

Круж взял у Ани обрезок, посмотрел на просвет, поскреб ногтем и вернул.

– Возможно, ты права. Возможно, у тебя хорошие глаза. Возможно, я велю перевесить весь запас. – Он сунул руки за пояс. – А пока ты берешь эту проволоку и кладешь ее в разрыв, потому что в Вейлморе не бывает удобного серебра. Бывает то, которое есть. Учиться работать с идеальным незачем, идеальное само работает.

– А если порвет?

– Тогда ты узнаешь, как это выглядит, и запомнишь на всю жизнь. Все.

Аня положила проволоку.

Она смотрела, как это делают другие: ладонь на разрыв, ровное дыхание, счет. Столбик в теплометре пошел вниз медленно, по грану, по два. У кого-то поплыли пальцы. Кто-то отдернул руку на шестом и получил от Кружа взгляд.

Аня положила ладонь.

Ничего не произошло. Совсем. Круг под пальцами оставался таким же холодным, как черный пол, а столбик в ее теплометре стоял на нуле, будто прибор сломан. Она надавила сильнее. Она попробовала думать о тепле, о чайнике, о батарее под окном на кухне. Ноль.

Зато браслет у нее на запястье нагрелся так, что стало больно.

– Ветл, – сказал Круж от соседнего круга. – У тебя ноль.

– Я вижу.

– У тебя ноль второй день. – Он посмотрел на нее без насмешки, как смотрят на неисправную вещь. – Знаешь, что это значит?

– Что я пустая.

– Что ты, скорее всего, вылетишь, – сказал Круж. – И это милосерднее второго варианта.

Слева от нее Тайса Кем как раз уложила свою проволоку и накрыла разрыв ладонью.

Из третьего мотка.

Дальше все случилось за то время, за которое Аня успела повернуть голову.

Столбик в теплометре Тайсы упал сразу на восемь, потом дернулся вверх, потом снова вниз, и в этом рывке было что-то от воды, которую гонят по забитой трубе. Серебряное кольцо в полу вспыхнуло белым. Не светом. Инеем. Он выстрелил по кругу от места, где сидела примесь, обежал круг за половину удара сердца и прыгнул на руку.

Тайса не закричала. Она открыла рот и не издала ни звука, и это было хуже крика.

Аня уже бежала.

Она бежала не к Тайсе. Она бежала к стене, где на крючках под окнами висели свернутые в рулоны шерстяные полотнища, к которым за два дня в Коллегиуме никто ни разу не притронулся и о которых Брок сказала: «Не тронь». Их вешали не для красоты. В коридорах шерсть висела ровно под серебряными жилами, а не над ними и не сбоку. Шерсть висела там, где могло рвануть.

Аня сорвала рулон, развернула на бегу и упала на колени рядом с Тайсой, накрывая шерстью сначала кольцо, потом руку.

Иней остановился на середине предплечья.

Стало очень тихо. Потом Круж заорал так, что зазвенели теплометры.

Тайсу унесли. Она была в сознании, губы у нее были синие, и она все повторяла, что ей жарко, и это было самое страшное, что Аня слышала за два дня в этом мире.

Круж посмотрел на смятую шерсть на полу, потом на Аню.

– Кто тебе сказал про глушение?

– Никто. Я посмотрела, где висят тряпки.

– Ты посмотрела, где висят тряпки, – повторил он. – За это тебе спасибо. – Он подобрал остаток проволоки и спрятал в карман. – А за то, что ты влезла руками в чужой рабочий круг без наставника, ты получаешь второе взыскание. Такое правило. Оно написано кровью, и не твоей.

– Она бы обморозилась до плеча.

– Она бы обморозилась до плеча, – согласился Круж. – А правило все равно остается. Иди в подполье, там жилы не чистили с осени. Ключ у смотрителя. До полуночи.

Подполье Круглой залы было низкое, в рост, с земляным полом и с потолком из тех же черных плит, что служили полом наверху. По потолку шли серебряные жилы, толстые, в палец, и на них наросла зеленовато-серая корка.

Аня терла жилы суконкой с толченым мелом уже третий час, когда за спиной скрипнула дверь.

– Мастерица Брок сказала, что ты умрешь тут от гордости, – сказал ректор.

Он поставил на перевернутый ящик глиняный горшок, накрытый тряпицей. Из-под тряпицы шел пар и запах бараньего жира с луком.

– Я не просила, – сказала Аня.

– Ты второй день ничего не просишь. – Вейл сел на второй ящик, вытянув ноги, и Аня с некоторым удивлением поняла, что он устал. – Ешь. Это не любезность. Ты сегодня стояла у контура, и я хочу видеть, как ты ешь.

– Я у контура получила ноль.

– Я знаю.

– Мастер Круж говорит, что я вылечу.

– Мастер Круж хороший термист и плохой человековед. – Ректор смотрел, как она разворачивает тряпицу. – Ты не пустая, Анна. Пустые не дают инея на пластине. Пустые вообще ничего не дают, поэтому их и зовут пустыми.

Похлебка была жирная, горячая и невероятно вкусная. Аня ела и злилась на себя за то, как ей хорошо.

– Тогда что со мной?

– Ты не можешь отдать тепло, – сказал он. – Не потому, что его нет. Потому что оно у тебя не выходит наружу. Все, что ты пытаешься отдать, уходит в браслет.

– И куда потом?

Вейл ответил не сразу.

– В меня.

Ложка стукнула о край горшка.

– Сегодня в зале, – сказала Аня медленно, – когда я держала ладонь на разрыве и у меня был ноль. Что было с вами?

– Я вел совет казначейства.

– И?

– И мне пришлось выйти, – сказал ректор. – Потому что у меня в кабинете лопнуло стекло в раме. От нагрева.

Аня положила ложку.

– То есть я грела вас.

– Ты грела все, что было в двадцати шагах от меня. – Он сказал это ровно, но что-то в его лице держалось на честном слове. – Парный обод, Анна. Два браслета, одна пара. Один берет, второй платит. Так это устроено, и так это работало последние восемьсот лет, и вот почему я третий день не сплю.

– Почему?

– Потому что я не надевал на тебя этот браслет.

Он поднялся, снял с гвоздя фонарь, поднес к жиле над ее головой и провел пальцем по очищенному участку. Он стоял очень близко. Браслет на запястье Ани потяжелел от жара, и жар пошел вверх по руке, к плечу, к шее, и она поняла, что перестала дышать.

– Плохо трешь, – сказал Вейл. – Мел под наклоном, иначе останется риска. Как эта.

– Уберите руку.

– Не могу, – сказал он и убрал руку.

Он вышел, а Аня еще долго стояла и терла одно и то же место, пока не протерла до зеркала.

Лисвета пришла в одиннадцатом часу, когда до конца отработки оставалось меньше часа.

Она встала в дверях, скрестив руки, и смотрела, как Аня работает.

– Тебе дали ключ, – сказала она.

– Мне дали суконку и три часа.

– Ключ от подполья Круглой залы. – Лисвета кивнула на связку у Ани на поясе. – Из подполья Круглой залы есть ход в Нижний архив, но ты этого, конечно, не знаешь, ты же с севера.

Аня выпрямилась.

– Ты хочешь туда попасть.

– Я хочу туда попасть три года, – сказала Лисвета. – Я подала одиннадцать прошений. Я сдала все допуски, какие есть, включая те, которые сдают на пятом круге. Я знаю имя каждого архивариуса и то, какой они пьют чай. Мне отказано одиннадцать раз, потому что доступ дает лично ректор. – Она помолчала. – А тебе он дал ключ на второй день. Даже не подумав.

– Я не просила.

– Ты все время это говоришь. – Голос у Лисветы стал такой, будто она читала список на утреннем счету. – Знаешь, что смешно? Я бы даже не злилась. Я умею проигрывать тем, кто лучше. Но ты не лучше. Ты просто попалась ему под руку в правильное утро.

– Что тебе нужно в архиве?

Лисвета посмотрела на нее долгим взглядом.

– Ирма Морн, – сказала она. – Моя сестра. Старшая. Она пришла сюда с третьим кругом, ее взяли под личную опеку ректора, и через год ее хоронили. Осенью ей было девятнадцать, а в марте на нее не налезло собственное платье, потому что от нее осталось меньше половины. Записано: истощение силы. – Она сняла перчатку с левой руки, показала белесый рубец на запястье и надела обратно. – Мне было пятнадцать, я решила, что тоже хочу такой красивый браслет, и надела ее. Пустой обод. Просто холодное серебро. Оно прожгло мне руку до кости за четыре удара сердца, потому что незамкнутая пара берет и не отдает.

– Мне жаль.

– Мне не нужно, чтобы тебе было жаль. Мне нужно, чтобы ты поняла одну вещь. – Лисвета шагнула ближе. – Когда он рядом, у тебя греется рука. Приятно, да? Тепло. У Ирмы тоже грелась. Она мне писала об этом в первую зиму, счастливая такая. Ее хоронили в марте, земля не брала, мужики жгли костры на могиле двое суток, чтобы продолбить. – Она отступила к двери. – Носи на здоровье. Только не удивляйся потом.

Дверь за ней закрылась.

Аня стояла с суконкой в руке и слушала, как капает где-то в темноте.

Потом она сняла с пояса связку, взяла фонарь и пошла вдоль жилы туда, где подполье уходило в темноту.

Ход был там, где сказала Лисвета. Низкая дверь под аркой, окованная железом, и на ней замок, который открылся третьим ключом из связки.

Нижний архив оказался не залом, а коридором, длинным, как вагон, с полками до потолка и с сухим холодным воздухом, от которого щипало в носу. Аня шла и светила фонарем на корешки. Даты. Одни только даты, ряд за рядом, и по датам она нашла нужную полку быстрее, чем ожидала, потому что нумерация здесь была понятная, как в аптечном журнале.

Книга называлась одним словом, которое Аня уже умела читать. Пары.

Она положила ее на пюпитр и открыла с конца.

Записи шли столбцами. Номер пары. Обод светлый, обод темный. Имя держателя темного. Имя держателя светлого. Дата замыкания. Дата размыкания. Отметка.

Пара одиннадцать.

Держатель темного обода: Айнар Вейл.

Держатель светлого, запись двухлетней давности: Ирма Морн, вольная, третий круг. Дата размыкания. Отметка в две буквы, и Аня не знала этих букв, но рядом стоял маленький значок, похожий на перевернутый факел, и его значение было понятно без словаря.

Аня перевела дух и посмотрела ниже.

Под этой строкой в книге была еще одна.

Пара одиннадцать. Обод темный: Айнар Вейл. Обод светлый: прочерк. Дата замыкания.

Аня уставилась на дату.

Она уже умела читать здешние даты, потому что Тайса на второй же вечер расписала ей счет седмиц на полях тетради. Осенний счет кончился, зимний шел девятый день, а очнулась она на седьмой.

В книге стоял предпоследний день осеннего счета. Аня посчитала на пальцах дважды и оба раза получила одно и то же. Девять дней до того, как она свернула в парк у гаражей.

Кто-то замкнул пару на пустое место. Замкнул обод, у которого не было второй половины. И девять дней спустя вторая половина нашлась сама, в другом мире, на тропинке под погасшим фонарем.

Аня наклонилась ниже.

Последняя строка была написана не так, как весь остальной столбец. Буквы шли с наклоном влево, тогда как вся книга была исписана с наклоном вправо. И в чернилах, если поднести фонарь под углом, мелко блестело, как толченое стекло.

Та же рука. Та же серебряная взвесь, что и в списке первокурсников.

Браслет на ее запястье раскалился так, что Аня зашипела и прижала руку к груди.

За спиной, в дальнем конце коридора, лег на пол длинный свет.

– Отойди от книги, – сказал ректор. – Медленно.