Глава 2. Тишина в кредит

Игла вошла в шов и сломалась.

Аня даже не сразу поняла, что произошло. Просто машинка коротко хрустнула, лапка дернулась, и на белом шелке остался кривой стежок, уползающий вбок на два миллиметра.

Она подняла лапку. Отрезала нитку. Сидела и смотрела на обломок иглы, торчащий из иглодержателя.

За шестнадцать лет работы она ломала иглу от силы раз пять. И всегда потому, что думала не о шве.

Ателье называлось «Иголка», занимало полуподвал в доме на Полевой и состояло из двух комнат. В первой стояли две машинки, оверлок и манекен, которого Аня почему-то с самого начала звала Зиной. Во второй была примерочная с зеркалом в полный рост и занавеской вместо двери.

Она поменяла иглу, распорола испорченный участок и легла на этот шов заново. Руки делали свое, ровно, спокойно, красиво. Руки у нее никогда не выходили из строя. Ломалось всегда что-то выше.

Наверху хлопнула подъездная дверь. Потом застучали кроссовки по ступенькам.

– Мам, я пришел.

Миша ввалился, скинул рюкзак на стул и сразу полез в холодильник, где стояли ее контейнеры с обедом.

– Пиджак повесь.

– Ага.

– Миш.

Он вернулся, снял пиджак и повесил на плечики. Это она в него вбила года в четыре, и оно единственное держалось.

– Ну как?

– Нормально. – Он жевал. – Химичка нормальная. Классуха такая, сразу про поведение полчаса. По математике сказали, что у них там олимпиадная группа, надо пробоваться.

– Пробуйся.

– Ага.

Он замолчал, и Аня по звуку этого молчания сразу поняла, что сейчас будет.

Она нажала на педаль и повела строчку.

– Мам.

– М.

– К нам сегодня заходил этот. Который на линейке выступал. Волошин.

Строчка ушла в сторону.

Аня остановила машинку, подняла лапку, потянула ткань на себя и стала аккуратно снимать шов иголкой-распарывателем. Три сантиметра. Она распарывала их дольше, чем нужно.

– И что.

– Ничего. Зашел с директрисой, посмотрел, спросил, всем ли учебников хватило. Потом про какую-то стипендию сказал. Типа у них программа, десять человек по успеваемости, платят каждый месяц.

– Хорошо.

– Мам, ты не слушаешь.

– Слушаю.

– Он спросил, как меня зовут.

Распарыватель соскочил и пропорол шелк. Маленькая дырка, миллиметра три, прямо посреди полочки. Заказ на выпускное платье. Сорок восемь тысяч.

Аня положила распарыватель на стол.

– И ты сказал.

– Ну а что, мне молчать? Все говорили, он по кругу спрашивал. Соколов Михаил. Он еще переспросил, Михаил как по батюшке.

– И?

– Викторович. – Миша пожал плечами. – Он кивнул и дальше пошел.

В подвале было тихо. Гудел оверлок в спящем режиме, капала вода в раковине, и Аня слышала, как у нее в ушах стучит собственная кровь.

– Мам, ты чего белая?

– Душно.

– Тут всегда душно. – Он подошел, взял ткань, посмотрел на дырку. – Ой. Это дорогое?

– Заштопаю.

Он потоптался рядом. Ему было пятнадцать, он вырос за лето на девять сантиметров и все еще не умел уходить, когда чувствовал, что с матерью что-то не то.

– Мам.

– Ну?

– А почему я Викторович?

Она подняла глаза. Первый раз за вечер посмотрела на него прямо, и зря, потому что там опять был этот подбородок.

– Потому что дед Виктор.

– Это я знаю. Я не про деда. – Он сунул руки в карманы, потом вспомнил и вынул. – Просто у всех отчество по отцу. А у меня по деду.

– У тебя по деду, потому что я так решила.

– А его как звали?

Аня взяла ножницы. Переложила их. Взяла обратно.

– Миш, мы сто раз говорили.

– Мы ни разу не говорили, – сказал он тихо. – Ты каждый раз говоришь, что мы говорили. Ты говорила, что он уехал и что его нет. И все. Мне пятнадцать, мам.

– Я знаю, сколько тебе.

– Тогда скажи имя. Просто имя. Мне даже фамилия не нужна.

Она сидела и держала ножницы, и все, что она могла, это не сжимать пальцы, потому что кольца у ножниц были тугие и оставляли следы.

– Он был неплохой человек, – сказала она наконец. – И он про тебя не знал. Это не он от нас ушел. Это я так сделала.

Миша молчал.

– Зачем?

– Затем, что мне было девятнадцать, и я думала, что так будет лучше для всех.

– А сейчас думаешь?

– Сейчас я думаю, что тебе надо доесть и сесть за физику, – сказала Аня.

Он смотрел на нее еще секунды три. Потом взял контейнер и ушел за занавеску, в примерочную, где у него стоял ноутбук, потому что дома с сентября шел ремонт у соседей сверху и работать было невозможно.

Занавеска качнулась и встала.

Аня положила ножницы и закрыла лицо ладонями. Ладони пахли металлом и мелом.

Телефон завибрировал в восемь двадцать.

Незнакомый номер, городской, с восьмеркой. Аня подумала, что это заказчица с платьем, и взяла.

– Ателье «Иголка», слушаю.

– Здравствуй, Аня.

Она узнала голос за полсекунды. Он не изменился совсем. Ровный, негромкий, с этой ужасной вежливой ясностью, как будто человек говорит с тобой из хорошо освещенной комнаты, а ты стоишь в темноте.

– Ирина Павловна.

– Значит, помнишь.

Аня встала. Прошла три шага к раковине, вернулась. Провод в голове натянулся.

– Откуда у вас мой номер?

– Он есть на вашем сайте. У вас неплохой сайт, кстати. Отзывы хорошие.

– Что вы хотите?

– Я хочу, чтобы мы поговорили как взрослые люди. Мы обе взрослые, Аня. Тебе сейчас сколько, тридцать пять?

– Говорите, что хотели.

В трубке была маленькая пауза, за которую Аня успела возненавидеть себя за резкость. Резкость означала, что ей есть что защищать.

– Артем вчера был на линейке. Я знаю, ты его видела.

– Там полшколы было.

– Аня.

– Что.

– Он вернулся в город насовсем. Не на неделю. Он перевел сюда головной офис, он строит здесь два объекта, он купил дом на Заречной. Он теперь здесь живет. Ты понимаешь, о чем я?

Аня смотрела на манекен Зину, на котором висела недошитая юбка, и молчала.

– Город небольшой, – сказала Ирина Павловна. – Вы будете сталкиваться. В магазине, на заправке, на родительском собрании.

– И что вы предлагаете.

– В Белгороде есть очень хороший лицей с математическим уклоном. Интернат, пятидневка. Я узнавала, там берут в течение года при сильных баллах, а у мальчика, насколько я понимаю, баллы сильные. Я оплачу все. Проживание, питание, репетиторов, что нужно.

– Нет.

– Аня, послушай...

– Нет, – сказала Аня и удивилась тому, как спокойно это прозвучало. – Я тогда взяла ваш конверт. Взяла, да. И уехала. И шестнадцать лет молчала, и вы про меня ничего не слышали, ни одного звонка, ни одного слова. Я свою часть выполнила от и до.

– Никто не спорит.

– Тогда объясните мне одну вещь. Вы мне заплатили один раз. За что вы требуете второй?

Тишина в трубке стала другой. Плотнее.

– Я тебе не требую, – сказала Ирина Павловна медленно. – Я тебя предупреждаю. Ты думаешь, я звоню, чтобы тебя выгнать. Я звоню, потому что знаю своего сына, а ты его не знаешь. Ты знала мальчика в двадцать лет. Мальчик кончился. Если он поймет, он не будет мяться и думать, как тебе с этим жить. Он придет и заберет.

– Он ничего не поймет.

– Он уже спрашивал у директора, есть ли в десятом А мальчик по фамилии Соколов, – сказала Ирина Павловна. – Директор мне позвонила сама. Она у меня четырнадцать лет работала завучем.

Аня стояла посреди своего полуподвала и держала телефон обеими руками.

– Подумай до выходных, – сказала Ирина Павловна и положила трубку.

В девять она выгнала Мишу домой, велела разогреть суп и лечь не позже одиннадцати, а сама осталась доштопывать шелк.

Штопка заняла сорок минут. Она делала ее по нитке, вытягивая волокна из припуска, и в конце дырки не стало вообще, ни на просвет, ни на ощупь. Хорошая работа. Никто никогда не узнает, что здесь было.

Она умела зашивать так, чтобы не осталось следа. Это, в общем, была ее единственная настоящая профессия, и шила она этим шестнадцать лет подряд не только ткань.

Потом она встала, подошла к шкафу и достала с верхней полки жестяную коробку из-под печенья, в которой держала пуговицы.

Пуговиц там было килограмма полтора. Роговые, перламутровые, обтяжные, форменные с якорями, от пальто, которое она распорола еще в двухтысячных. Аня запустила руку до самого дна, разгребла и вытащила конверт.

Белый. Плотный. С аккуратно подогнутым уголком.

Пустой уже шестнадцать лет.

Она сто раз собиралась его выбросить и сто раз не выбросила, и никогда не могла объяснить себе, почему. Наверное, потому, что это была единственная вещь, доказывающая, что она ничего не выдумала. Что была кухня, была чашка, была женщина, которая говорила ровно, как прогноз погоды.

Аня повертела конверт. Бумага пожелтела только по краю, там, где касались пальцы.

На эти деньги она сняла первую комнату в Воронеже. Купила «Чайку» с рук, за две тысячи, у бабки с четвертого этажа. Ходила на курсы кроя по вечерам, пока была не очень заметна, и таскала пакеты с чужими подолами на седьмой этаж без лифта.

Она честно израсходовала их все до копейки за первые два года, и с тех пор каждый рубль в ее жизни был заработан руками.

Но конверт лежал в коробке с пуговицами, и получалось, что он не кончился.

Аня положила его обратно, придавила сверху горстью перламутра и закрыла крышку.

Аня выключила машинку, свет над столом, компьютер. Надела кофту. Взяла ключи.

Открыла дверь.

Артем стоял на верхней ступеньке приямка, спиной к фонарю, руки в карманах пальто. Пальто было не по погоде, значит, он приехал не отсюда и не сегодня переоделся. Сколько он тут простоял, было непонятно.

Аня остановилась в дверях с ключами в руке.

– Здравствуй, – сказал он.

– Ателье закрыто.

– Я не по поводу ателье.

Она стояла на две ступеньки ниже, и от этого приходилось смотреть снизу вверх, и это было отвратительно.

– Артем, я устала. У меня был длинный день.

– У меня тоже.

Она посмотрела на его пальто и машинально отметила: кашемир с шелком, подкладка купро, а не вискоза, и петля на левом лацкане прорезная, живая, с настоящей ниткой. Такие петли делают руками, и только там, где вещь стоит как ее машинка, оверлок и полугодовая аренда вместе взятые.

Шестнадцать лет назад он ходил в куртке с китайского рынка и рукав у него был подпален об мангал.

– Ты изменилась мало, – сказал он.

– Я изменилась вся.

– Я не про лицо.

– Я тоже.

Он спустился на одну ступеньку.

– Я сегодня был в лицее. Три часа сидел с их бухгалтерией, хотя мог не сидеть. И знаешь, зачем я туда поехал?

– Не знаю.

– Я тоже до конца не знал.

Фонарь дернулся и загудел.

– Аня, я вчера полночи не спал и весь сегодняшний день считал. Я хорошо считаю, ты помнишь. Я улетел двадцать шестого августа. Мальчик родился в марте. Я посмотрел его в списке класса, там дата стоит.

У нее в руке звякнули ключи.

– Ты чего от меня хочешь? – сказала она. – Ночью, у двери?

– Я хочу, чтобы ты сейчас посмотрела мне в глаза, – сказал Артем, – и сказала одну фразу. Всего одну, и я разворачиваюсь и больше никогда тебя не трогаю.

Он спустился еще на ступеньку. Теперь между ними был метр.

– Скажи мне, что он не мой.