Глава 2. Пикап в час ночи

Холод пришел вместе со здравым смыслом.

Первые двадцать минут Марина летела. Потом огни кирхи скрылись за поворотом, шоссе выпрямилось, фонари кончились, и вместе с ними кончился восторг.

Она встала посреди обочины и наконец увидела себя со стороны.

Женщина двадцати девяти лет. Ночь. Загородное шоссе. Свадебное платье, за которое отдали две материнских зарплаты, теперь мокрое по подолу от росы и рваное в двух местах, потому что кружево цеплялось за все подряд. Фата на плече. Кроссовки. Ни денег, ни ключей, ни куртки. Телефон в потайном кармане, выключенный, и включать его нельзя, потому что тогда все начнется заново.

Двадцать два километра до города. В другую сторону, куда она шла, по указателю не было ничего, кроме стрелки и слова «Арзамас».

Плечи взялись гусиной кожей. Марина обхватила себя руками и пошла дальше, потому что стоять было холоднее, чем идти.

Мимо, обдав ветром, пронеслась легковушка. Не сбавила, только мигнула фарами, и красные огни ушли и растворились. Через минуту еще одна, эта даже не мигнула.

Марина попробовала поднять руку. Рука в свете фар выглядела белой и жуткой, платье вспыхивало и гасло, и она поняла, что похожа на призрак из дурацкой городской байки. Никто не тормозит ради призрака в час ночи.

Третья машина остановилась.

Она встала не рядом, а чуть впереди, и сдала задним ходом, и это было первое, что Марине не понравилось. Стекло опустилось. В салоне сидели двое, молодые, и пахнуло из окна теплом, дымом и пивом.

— О, — сказал тот, что справа. — Опоздала, что ли?

Второй засмеялся.

— Слышь, невеста. Мы тебя довезем. Только жених-то у тебя один, а нас двое.

Марина сделала шаг назад. Потом еще один. Обочина под кроссовками пошла вниз, к кювету, и она чуть не села в мокрую траву.

— Да ты чего, — обиженно сказал первый. — Мы же по-хорошему.

— Я жду мужа, — сказала Марина. Голос вышел чужой, ровный и очень громкий. — Он на второй машине. Он через минуту будет.

Это была самая беспомощная ложь в ее жизни, и она сработала ровно настолько, насколько такие вещи вообще срабатывают: те двое переглянулись, посидели секунды три, и машина тронулась. Из окна кто-то бросил в темноту пустую банку, и банка запрыгала по асфальту, очень долго и очень звонко.

Марина стояла в кювете, в высокой мокрой траве, и ее трясло.

Она вылезла на обочину, вытерла ладони о платье, села на металлический отбойник и первый раз за эту ночь подумала о том, что бывает с женщинами, которые идут ночью по трассе в белом.

Рука сама полезла в потайной карман. Твердый прямоугольник лежал там, где Ася его оставила, и на нем было маленькое углубление трещины, которую можно нащупать пальцем.

Достаточно нажать кнопку. Через десять минут за ней приедут. Мать сядет рядом, снимет с нее фату и скажет: ну вот, а я говорила. И это будет конец: не свадьбы, а всего остального.

Марина убрала руку.

Она поднялась и пошла дальше по обочине, считая шаги до ста и начиная сначала, потому что на счете было легче не думать.

На третьей сотне сзади зашуршали шины.

Она не стала оборачиваться и не стала поднимать руку. Машина обогнала ее, сбросила скорость, поравнялась и встала.

Это был старый пикап. Один борт у него был ободран до грунтовки, левая фара светила заметно тусклее правой, и весь он был грязный тем ровным деревенским слоем, который не смывается до августа. Опустилось стекло.

— Ну ты даешь, — сказал парень за рулем.

Не насмешливо. Скорее удивленно, как говорят, увидев на трассе лося.

— Невеста на трассе в час ночи. Такое не каждый день.

Марина настороженно замерла на месте.

Ему было лет тридцать с небольшим. Темные растрепанные волосы, трехдневная щетина, усталые глаза. В кабине горела слабая лампочка над зеркалом, и в этом свете он выглядел как человек, который отработал две смены подряд и не собирается никого пугать, потому что на это тоже нужны силы.

— Я не сбежала из психушки, если что, — выдавила она.

— А я и не спрашивал. — Он перегнулся через сиденье и толкнул пассажирскую дверь. — Садись, замерзнешь. Довезу, куда скажешь.

Марина не двинулась.

— Понял, — сказал он и убрал руку с дверцы. — Правильно. Тогда так. Я сейчас отъеду метров на сто и встану на аварийке. Если решишь, дойдешь. Если не решишь, я через полчаса поеду дальше, а ты имей в виду, что до Арзамаса тут сорок километров и по дороге ничего, кроме заправки на семьдесят четвертом.

Он отпустил сцепление.

— Стойте, — сказала Марина.

Дверь была тяжелая и открылась со скрипом. В кабине пахло кофе, деревом и немного бензином. Марина забралась внутрь, подобрав подол обеими руками, и с третьей попытки затолкала за собой кружево, а фату сняла с плеча и скомкала на коленях.

На панели, на шнурке, качалась деревянная рыба размером с ладонь. Ее вырезали грубо, крупными плоскостями, и на боку у нее была темная отполированная вмятина, как будто ее часто брали в руки.

— Игорь, — сказал он, трогаясь. — Столяр. Возвращаюсь с заказа, вез комод одной бабушке за сто верст. А ты, стало быть, невеста.

— Была, — тихо сказала Марина. — Час назад.

Он покосился на нее, но допытываться не стал. Прибавил печку до упора и кивнул назад:

— Там плед. Бери, он чистый, я на нем инструмент не вожу.

Плед был клетчатый, шерстяной, тяжелый и пах чужим домом. Марина закуталась в него до подбородка, и через минуту у нее заломило пальцы: они начали отходить.

За окном тянулась черная лента шоссе. Фары выхватывали из темноты придорожные березы, отбойник, километровые столбики, и все это уплывало назад с одинаковой ровной скоростью.

— Осуждать не буду, честно, — сказал Игорь, не отрываясь от дороги. — Сам однажды у ЗАГСа три часа простоял. В костюме. Так что я, считай, с той стороны стоял.

— Как это?

— Долгая история. — Он усмехнулся, и в уголках глаз собрались морщинки. — Как-нибудь расскажу. Если доедем.

Марина ждала продолжения, и продолжения не было.

Она вдруг поняла, что впервые за много часов сидит в тишине, где от нее ничего не требуется. Ни лица, ни профиля для оператора, ни правильного ответа.

В кузове за спиной, на очередном шве асфальта, глухо стукнуло. Что-то большое качнулось и встало обратно.

— У вас там что-то ездит.

— Пустое, — сказал Игорь. — Брезент.

Он сказал это ровно, и Марина не стала спрашивать дальше, потому что у нее самой в кармане лежал выключенный телефон, о котором она тоже не собиралась рассказывать.

Через полчаса впереди замигал красным переезд.

Игорь остановился первым в очереди из одной машины. Шлагбаум опустился, звонок зазвенел, и слева, из темноты, пошел товарняк.

Он шел долго. Цистерны, потом платформы с бревнами, потом опять цистерны, и в промежутках между ними мигал красный фонарь на той стороне.

— Сорок один, — сказала Марина.

— Что?

— Вагонов. Сорок один. — Она смутилась. — Я считаю, когда нервничаю. Мама говорила, что это дурная привычка.

— Нормальная привычка, — сказал Игорь. — Я стамески пересчитываю.

Он полез назад, достал из-под сиденья термос и открутил крышку. Пахнуло растворимым кофе с сахаром.

— Держи. Стакан один, извини, я его не мою неделю.

— Спасибо.

Кофе был чуть теплый и очень сладкий. Марина обхватила крышку двумя ладонями и держала, пока не стало жечь.

— Тебя как зовут-то? — спросил Игорь.

— Марина.

— Марина. — Он попробовал имя на слух и кивнул, как будто оно ему подошло. — Так куда тебя везти-то?

И вот тут все и случилось.

Марина открыла рот, чтобы сказать «домой», и не смогла. Потому что дом был на Ошарской, у матери, а еще была съемная однушка, оплаченная до конца месяца, а еще с завтрашнего дня у нее начинался отпуск, оформленный под свадебное путешествие, и в этом отпуске не было ни одного дня, который принадлежал бы ей.

Ей некуда было ехать. Не в смысле «негде переночевать». В другом смысле.

— А можно... просто ехать? — прошептала она. — Еще немного. Пока я не придумаю.

Игорь помолчал. Товарняк кончился, шлагбаум пополз вверх, звонок замолчал.

— Можно, — сказал он и тронулся. — Дорога длинная.

Километров через двадцать он свернул на бетонную площадку у закрытого придорожного кафе, заглушил мотор и вылез.

— Пять минут. Фара моргает, там клемма отходит.

Марина посидела в кабине, потом тоже вылезла.

Ночь стояла огромная и очень тихая. За кафе начиналось поле, и над полем висел туман по колено, ровный, как налитое молоко. Пахло мокрой землей и почему-то яблоками.

Игорь копался под капотом, подсвечивая себе телефоном, зажатым в зубах.

— Можно спросить? — сказала Марина.

Он вынул телефон изо рта.

— Валяй.

— Почему вы остановились?

— Потому что мимо ехал, — сказал Игорь и снова полез под капот.

— Это не ответ.

— Это весь ответ. — Он что-то подкрутил, и левая фара разгорелась ровно. — Ты хочешь, чтобы я сказал красиво. А красиво не было. Едешь ночью, видишь на обочине белое, думаешь: господи, что это. Потом видишь, что это человек. Потом тормозишь. Все.

Он захлопнул капот, обтер руки о джинсы и посмотрел на нее.

— А ты хотела, чтобы я тебя спас?

— Нет, — сказала Марина, подумав. — Кажется, нет.

— Вот и хорошо. Я плохо спасаю. У меня в прошлый раз не вышло.

Она стояла, обхватив себя руками поверх пледа, и вдруг почувствовала, как жемчуг на шее давит.

Он был не ее. Его взяли напрокат в салоне на Большой Покровской вместе с серьгами, за три тысячи, залог семь, и в понедельник его надо было вернуть, потому что за просрочку брали по пятьсот в день. Марина знала это точно, потому что сама вносила залог и сама подписывала бумагу.

Она завела руки за шею и стала искать застежку. Пальцы не слушались, застежка была крошечная, с предохранителем, и через минуту Марина уже дергала нитку, злясь и чувствуя, как поднимаются слезы.

— Стой, порвешь. — Игорь подошел. — Повернись.

Она повернулась. Он взял замочек двумя пальцами, теми самыми, в белых шрамах поперек костяшек, и она затылком почувствовала, какие они теплые и осторожные. Щелкнуло. Жемчуг сполз ей в подставленную ладонь и оказался неожиданно тяжелым.

— Спасибо, — сказала Марина, не оборачиваясь.

— Не за что.

Он открыл бардачок и подставил его, как ящик стола.

— Клади сюда, не потеряется.

Марина ссыпала жемчуг внутрь. В бардачке лежали свечной ключ, моток изоленты, помятая пачка сигарет и, на самом дне, сложенная вчетверо бумага, старая, обмякшая по сгибам до состояния ткани.

— Это что?

— Карта, — сказал Игорь и закрыл бардачок. — Дедовская. Потом покажу.

Часа через полтора Марина согрелась настолько, что перестала чувствовать себя чужой в этой кабине.

Игорь вел одной рукой, вторую держал на колене, и молчал так спокойно, что молчать вместе с ним оказалось легко. Пару раз он включал радио, находил там ночной эфир с песнями про любовь, морщился и выключал.

Она смотрела на его руки. Правая была вся в мелких белых шрамах поперек костяшек, а на большом пальце левой не хватало кусочка ногтя, и он отрастал неровно.

— Слушай, — сказал Игорь на пустом перекрестке. — Не мое дело. Но у тебя там кто-то остался, кто сейчас с ума сходит?

— Триста человек, — сказала Марина.

— Я не про триста. Я про одного.

Марина подумала о матери, которая сидит на скамейке в кирхе, прямая, с сумочкой на коленях, и отвечает на звонки родственников. Она умела представлять это очень подробно.

— Подруга, — сказала она наконец. — Ася.

— Напиши подруге, что жива, — сказал Игорь. — И выключи обратно.

— Откуда вы знаете, что у меня есть телефон?

— Ты в карман четыре раза за час лазила.

Марина достала телефон и нажала кнопку.

Экран занялся синим, потом посыпалось. Восемнадцать пропущенных, потом двадцать три, потом счетчик перестал успевать. Сообщения складывались одно на другое, и верхним лежало от Аси: «жива???».

Марина набрала одно слово. «Жива».

Отправила и стала смотреть, как под сообщением появляется галочка, а потом вторая.

Ответ пришел сразу, будто Ася держала телефон в руке и ждала.

«не пиши больше»

И через секунду, вторым сообщением:

«она сидит рядом со мной и смотрит мне в экран»

Марина зажала кнопку. Экран сказал «до свидания» и погас, и в кабине сразу стало темнее, чем было.

— Что? — спросил Игорь.

— Ничего, — сказала Марина и убрала телефон обратно в карман, глубоко, под кружево. — Поехали быстрее, пожалуйста.