Глава 1. Кроссовки под платьем

Фата цеплялась за ресницы, и Марина в третий раз отбросила ее назад, будто это могло что-то изменить.

В зеркале стояла чужая женщина. Утром парикмахер два с половиной часа вытягивал утюжком ее рыжие волосы, пока они не перестали быть волосами и не сделались гладким темным полотном, залитым лаком до звона. У горла лежал жемчуг, взятый напрокат вместе с серьгами, и от застежки на шее уже проступила красная полоса. Платье было в тысячу складок. За него мать отдала две своих зарплаты.

Комната называлась ризницей. Так говорила мать, так говорила распорядительница, и никого это не смущало, хотя ризницы тут не было лет сто. Кирху построили немцы-аптекари, при советской власти в ней держали посевное зерно, а три года назад здание выкупили, вычистили, повесили на хоры гирлянды и стали сдавать под выездные регистрации. Орган остался от прежних хозяев. Играть на нем не умел никто, но в подвале сидел человек с ноутбуком, и орган играл сам, как пианола.

«Как в кино», сказала мать, когда они приехали смотреть площадку. Это был единственный раз за много лет, когда Марина видела ее счастливой без всякого повода.

Ася сидела на подоконнике и дула на ногти.

— Тебе идет, — сказала она.

— Врешь.

— Вру, — согласилась Ася. — Тебе идет платье. Тебе не идет лицо.

Они работали в одном коридоре: Марина в отделе муниципальных закупок, Ася в юридическом, через две двери. Шесть лет подряд они пили чай в половине четвертого и шесть лет подряд говорили друг другу правду, потому что больше некому было.

— Мариш. — Ася спрыгнула с подоконника. — Скажи одно слово, и я тебя отсюда вынесу. Прямо в этом. У меня машина у ворот, я даже не глушила.

— И куда?

— Куда скажешь. Хоть в Саратов к твоей тете Нине.

Марина засмеялась, и смех вышел жестяной.

— Поздно, Ась.

— Почему поздно?

— Потому что триста человек, — сказала Марина. — Потому что ресторан оплачен, тетя Нина приехала за три дня и живет в гостинице, потому что у мамы новый костюм и она первый раз в жизни купила себе новое, а не мне. Потому что уже поздно.

Ася помолчала.

— Знаешь, что самое смешное? — сказала она. — Ты сейчас перечислила все причины, кроме одной.

Дверь приоткрылась без стука. Распорядительница Жанна просунула в щель голову и планшет.

— Девочки, мы по таймингу. Пятнадцать минут. Букет отдали, шампанское охлаждается, оператор просит невесту не крутить головой в проходе, ему нужен профиль.

— Хорошо, — сказала Марина.

— И еще. Мама ваша просила напомнить про кольцо. Оно у вас?

Кольцо лежало на подоконнике, в бархатной коробочке, рядом с чужой пудреницей. Марина посмотрела на него и почему-то не взяла.

— У меня, — сказала она.

Жанна исчезла. Ася медленно закрыла дверь и повернула щеколду.

Мать вошла через минуту, и щеколда ее не остановила: она постучала один раз и подергала ручку, и Ася открыла.

Людмила Сергеевна была в новом костюме цвета сливы. Она двадцать три года работала кастеляншей в четвертой городской, полторы ставки, потом две, и умела входить в любое помещение так, будто пришла считать белье.

— Стой прямо, — сказала она вместо здравствуйте. — У тебя левое плечо ниже.

Она обошла дочь кругом, поправила складку на спине, подтянула фату, отступила и посмотрела.

— Вот, — сказала мать. — Теперь как надо.

— Мам, где мой телефон?

— У меня в сумочке. После росписи отдам.

— Мне нужно.

— Тебе не нужно. — Мать щелкнула замком сумочки, показывая, что разговор кончен. — Ты весь месяц в него смотришь вместо людей. Один день посмотри на людей.

Она достала из сумочки список, сложенный вчетверо. Список Марина знала: сорок две строки, кто на какой стороне сидит, кого нельзя сажать рядом с кем.

— Тетя Нина в третьем ряду справа, — сказала мать. — Она обиделась, что не во втором, но во втором Гладышевы. Ты с ней потом посиди десять минут, она за три дня приехала, ей надо, чтобы с ней посидели.

— Посижу.

— И не смейся громко. — Мать не отрывалась от списка. — У тебя, когда ты громко смеешься, лицо делается некрасивое.

Ася у подоконника очень тихо втянула воздух.

— Мам.

— Что.

Марина хотела сказать одну вещь. Она держала ее в горле с самого утра, с той минуты, когда парикмахер повернул к ней зеркало, и вещь была короткая, всего четыре слова: я не хочу этого. Она открыла рот.

— Ничего, — сказала она. — Иди, тебя рассадка ждет.

Мать кивнула, поцеловала воздух возле ее щеки и вышла.

Артем зашел через десять минут, когда Жанна уже второй раз показала в дверь два пальца.

Ему было тридцать четыре, и он был в сером костюме, который выбрал ему отец. Он всегда выглядел так, будто только что закрыл сделку и уже думает о следующей.

— Ты как? — спросил он.

Это был правильный вопрос, и Марина даже вздрогнула. Но Артем не стал ждать ответа. Он подошел к зеркалу, поправил галстук и заговорил дальше:

— Слушай, я решил насчет Парижа. Париж отложим, там сейчас все дорого и толпы. Полетим в феврале, в феврале нормально. А сейчас Анталия, отец подарил путевку, все включено, у них там своя вилла на территории. Чемодан я тебе на колесиках взял, серебристый, ты же жаловалась, что старый тяжелый.

— Я не жаловалась.

— Ну значит, я сам заметил. — Он улыбнулся ей в зеркало. — И еще. Отец сказал, что через полгода перепишет на нас дом на Зеленом. Не сейчас, через полгода, чтобы налоги. Так что дети будут расти на воздухе.

— Какие дети?

— Наши, — сказал Артем спокойно. — Марин, ну мы же обсуждали. Двое. Первого через год, чтобы ты успела отработать премию, а второго когда как пойдет.

Марина смотрела на его отражение и думала, что он говорит правду. Он действительно все это сделает. Он купит дом, отвезет в Анталию, а потом и в Париж, у него в жизни ни одно обещание не сорвалось, потому что он никогда не обещал того, что не мог купить.

За четыре года он ни разу не спросил, чего она хочет.

Не потому что был злым. Ему это просто не приходило в голову, как не приходит в голову спросить у стула, где он хочет стоять.

— Артем.

— М?

— Ты знаешь, какие у меня любимые цветы?

Он обернулся. Посмотрел на нее внимательно, как на график, в котором что-то не сошлось.

— Розы, — сказал он. — Ты же всегда розы ставишь.

— Их дарит твой отец. Раз в месяц, с водителем.

— Ну и что? — искренне удивился Артем. — Ставишь же.

В коридоре громыхнуло: кто-то из гостей уронил стойку с лампой, и оператор закричал сразу на двоих. Артем глянул на часы.

— Все, я побежал. — Он наклонился и поцеловал ее в макушку, осторожно, чтобы не тронуть прическу. — Не куксись. Через час все кончится, и будем жить.

Дверь закрылась.

Марина стояла и смотрела на свои ноги.

Из-под подола выглядывали шелковые лодочки на семи сантиметрах. Их подбирали к платью полтора часа в салоне на Большой Покровской, и они жали так, что к третьей примерке у нее онемели пальцы.

Она села на стул, стянула сначала одну, потом вторую, и достала из-под скамьи пакет.

Кроссовки были белые когда-то. Она купила их на первом курсе, одиннадцать лет назад, на первую свою стипендию, и мать тогда сказала, что за такие деньги можно было взять приличные туфли. В них она бегала по институтским лестницам через две ступеньки, ездила на картошку, ходила на первую работу, пока не завела офисные лодочки, а потом убрала в коробку на антресоли и десять лет доставала оттуда только зимние вещи.

Утром она полезла за фатой и увидела коробку. И зачем-то распустила скотч.

Кроссовки сели на ногу так, будто пролежали не десять лет, а полчаса.

Марина опустила подол. Из-под кружева выглядывали два потертых белых носа, и это выглядело диким, глупым и совершенно неуместным.

Ася заглянула, увидела и села на пол.

— Ты в них пойдешь?

— Никто не увидит. Тут подол в пол.

— Мариш. — Ася подняла на нее глаза. — Ты понимаешь, что ты только что сделала?

— Я переобулась.

— Ты переобулась, — повторила Ася. — Ага.

Заиграл орган.

Он вступил сразу с середины, потому что человек с ноутбуком в подвале нажал не на ту дорожку, и первые четыре такта прозвучали как пожарная сирена, а потом выправились. Двери в зал приоткрылись, и оттуда потянуло теплом, свечами и духами трехсот человек.

Марина вышла в проход.

Дальше все стало очень медленным и очень ясным, как бывает, когда смотришь на себя со стороны.

Слева, в третьем ряду, тетя Нина в шляпе с вуалькой уже вытирала глаза платком, заготовленным с утра. Справа, во втором, сидел Виктор Павлович Гладышев в темно-синем, и рядом с ним сидела его жена, и оба смотрели на нее с одинаковым доброжелательным интересом. На помолвке Виктор Павлович положил ей руку на плечо и сказал: «Ну вот, Мариночка, теперь ты наша». Он говорил это ласково, и все смеялись, и она смеялась тоже.

Мать в первом ряду сидела прямо, как на совещании, и держала на коленях сумочку с ее телефоном.

А впереди, у арки, увитой белым, стоял Артем и оборачивался, искал ее взглядом, и лицо у него было довольное и спокойное, как у человека, который наконец увидел, что груз погружен.

Марина сделала первый шаг. Кроссовки мягко ткнулись в ковровую дорожку, и она этого никак не почувствовала, потому что ноги перестали быть ее.

Второй шаг.

И тут внутри, очень отчетливо, чужим и совершенно заученным голосом кто-то сказал: так надо, так правильно, терпи.

Это был мамин голос. Он звучал в ней всю жизнь и всегда снаружи, из кухни, из коридора, из трубки, а сейчас впервые прозвучал изнутри, как свой собственный. Институт выбрал этот голос. Работу выбрал он. Платье, мужчину, цвет обоев в съемной квартире, длину волос, слова «спасибо, мне удобно» вместо «мне жмет». Все правильно. Все не ее.

Марина остановилась посреди прохода.

Орган играл. Кто-то в задних рядах ахнул, потом ахнул еще кто-то, и по залу пошел шорох, как по полю перед дождем.

— Марина? — тихо позвал Артем.

Она посмотрела на него через тридцать шагов ковровой дорожки и с ужасом поняла, что не может вспомнить ни одного разговора с ним. Ни одного за четыре года. Она помнила рестораны, помнила, куда он ее возил, помнила, что он приехал в шесть утра, когда мать увезли с давлением. Разговора не помнила ни одного.

И тогда она развернулась и побежала.

Не думая. Не разбирая дороги. Она подхватила подол обеими руками и рванула назад по проходу, мимо трехсот повернувшихся лиц, мимо оператора, который на автомате повел камерой следом, мимо Жанны с планшетом, которая сделала шаг наперерез и не успела.

— Марина!!

Это крикнула мать. Марина узнала бы этот голос где угодно и через любую толпу.

Тяжелые двери подались от плеча, и в лицо ударил холодный воздух.

Ступени были каменные, семь штук, и она пересчитала их подошвами. Фата рванулась за спиной белым флагом и зацепилась за перила, Марина дернула головой, что-то треснуло, гребень выдрал прядь волос, но фата поехала следом. Позади нарастал шум: голоса, ее имя, стук каблуков по камню.

За воротами стоял ряд машин с лентами. Водитель головного лимузина курил у капота и, увидев ее, выронил сигарету.

— Девушка!

Она пробежала мимо.

— Марина, стой! — Это была Ася. Она бежала следом, срываясь на своих шпильках, и одну туфлю уже потеряла. — Стой, дура, стой!

Марина остановилась у чугунной ограды, задыхаясь. Ася налетела на нее, схватила за плечи и сунула в руку что-то твердое.

— Держи.

Телефон. Ее собственный, с треснувшим наискось экраном, треснувшим еще в мае, когда он упал на плитку в буфете.

— Откуда?

— Из сумки вытащила. У нее замок хлипкий. — Ася дышала как загнанная. — Слушай сюда. Денег у меня нет с собой, все в машине, машина за воротами, но она в ряду и ее не выведешь. Иди по шоссе налево, там через два километра пост и кафе. Я тебя догоню, я только за туфлей.

— Ась.

— Что?

Марина посмотрела на нее и вдруг рассмеялась, и на этот раз смех был настоящий, некрасивый и совершенно счастливый.

— У меня под платьем кроссовки, — сказала она.

— Я знаю, — сказала Ася. — Беги.

Марина побежала.

За оградой начиналось шоссе, и оно было пустое, черное и уходило в обе стороны в никуда под редкими фонарями. Гул от кирхи остался позади и стал похож на далекий улей. Холодный воздух драл легкие, по щекам катились слезы, но это были не те слезы, которые она глотала весь последний год. Это были слезы облегчения.

Через сотню шагов она перешла на шаг и посмотрела на телефон.

Экран светился. Одиннадцать пропущенных, все за последние четыре минуты, и сверху ползли новые. Она нажала кнопку сбоку и держала палец, пока экран не сказал «до свидания» и не погас.

Телефон она сунула в складки платья, в потайной карман, который швея вшила по просьбе матери, чтобы было куда убрать помаду.

На обочине, метрах в двадцати впереди, стоял указатель. Марина подошла и в свете фар проезжающей машины прочитала: «Нижний Новгород 22».

Двадцать два километра. Там была ее съемная квартира, ее работа, материнская квартира на Ошарской, ее кактус на подоконнике кабинета и все триста человек, которые сейчас выходили из кирхи на крыльцо и звонили друг другу.

Марина постояла, поправила фату, съехавшую на плечо.

И пошла в другую сторону.