Глава 5: Первая волна

Дом… Что мы называем этим словом? Стены, которые нас помнят? Землю, которая держит наш вес? Или всего лишь привычку просыпаться и сразу знать, где ты? Человек носит свой дом с собой, как улитка, и потому способен уйти сколь угодно далеко и не пропасть. Но что происходит с домом, когда сам человек перестаёт быть прежним? Что остаётся, если стены на месте, вещи разложены по местам, а внутри уже кто-то другой?

Сорок два дня.

Ровно столько прошло с того утра, когда Максим Карасев вышел из-под горы, и до того часа, когда АРИНА разбудила Алексея Строева словами, которых он ждал и боялся одновременно.

— Алексей Иванович. Четыре объекта вышли из гиперпространства в двух миллионах километров от Сэрры. Сигнатура двигателей земная. Опознавательные коды подтверждены.

Алексей сел на койке. За иллюминатором «Паломника» медленно поворачивалась планета — серебристый океан, зелёная полоса у терминатора, фиолетовые пятна там, где к местному полудню разворачивались кристаллические леса.

— Читай манифест.

— Флагман «Восход», транспорты «Ковчег-1» и «Ковчег-2», грузовой «Ясень», — ответила АРИНА. — На борту, согласно переданному манифесту, две тысячи девятьсот сорок колонистов, сто двенадцать человек экипажей, комплекты для развёртывания трёх поселений, семенной фонд, два реактора, четыре года автономного снабжения. Командует экспедицией капитан первого ранга Ирина Ветрова.

— Запрос на связь был?

— Был. Тридцать секунд назад. — АРИНА выдержала едва заметную паузу. — Запрос адресован не вам. Он адресован «любому неизменённому члену экипажа „Паломник“».

Алексей несколько секунд смотрел на собственные руки. Под кожей, от запястья к локтю, шли тонкие голубоватые линии — не вены, что-то другое. За сорок два дня они не стали ярче и не стали бледнее. Они просто были, как родинка или шрам.

— Значит, отвечать буду я, — сказал он. — Больше некому.

«Архив миссии „Паломник“, персональный журнал Алексея Строева, запись № 118, Земное время: 26 апреля 2157 года»

Сорок два дня — достаточный срок, чтобы привыкнуть к чему угодно. Даже к себе.

Пишу по приказу Максима, отданному в тот вечер, когда они уходили под гору: если начну меняться — писать сразу и в журнал, а не докладывать устно, чтобы осталось. Я пишу каждый день. Иногда мне кажется, что это единственная процедура, которая всё ещё делает меня учёным, а не подопытным.

Что мы имеем на сегодня. База восстановлена и расширена до девяти модулей. Три площадки под будущие поселения размечены и проверены: плато, устье реки в двухстах километрах к югу и берег залива у подводного города. Марина закончила гидрологию по всем трём — работает по десять часов в сутки и почти не разговаривает. Врач бы сказал, что это последствия пережитого. Врача у нас нет, поэтому говорю я, и я говорю то же самое.

Максим и Вика внизу. Они поднимались сюда дважды, оба раза ненадолго. Максим по-прежнему Максим: те же шутки, та же манера тереть переносицу, когда он не согласен, но молчит. И при этом я каждый раз ловлю себя на том, что смотрю не на него, а сквозь него, как смотрят на витраж — не на стекло, а на свет за стеклом.

Астор ушёл девятнадцать дней назад. Поднял свой челнок с северного склона гряды, попрощался одной фразой — «я вернусь не один» — и исчез с наших экранов на четвёртой минуте. Что он имел в виду, никто из нас не понял, а спрашивать было уже поздно.

Про Василия я писать не буду. Я пробовал четыре раза.

Главное же вот что. Сорок один день назад мы передали на Землю полный пакет: протокол, записи, данные по терранскому синдрому, отчёт о контакте. Девять дней назад пришёл ответ. Он занимает две страницы, и на второй сказано, что миссия «Паломник» признана частично скомпрометированной, а описанное в отчёте состояние личного состава до выяснения классифицируется как «инфекционный процесс неустановленной этиологии». Терранский синдром. Наше собственное название, которое я сам и вытащил на свет, вернулось ко мне с печатью медицинского управления.

Флоту, который сейчас гасит скорость у нас над головами, эти две страницы отправили тоже.

Конец записи.

— «Паломник», это «Восход». — Голос в динамике был женский, спокойный, без тени торжественности, которую Алексей почему-то ожидал услышать в первых словах, сказанных над новым миром. — Представьтесь.

— Строев Алексей Иванович, главный геолог экспедиции, исполняющий обязанности старшего на борту, — ответил он. — Здравствуйте, Ирина Николаевна. Рад вас слышать. Правда рад.

— Взаимно. — Пауза. — Алексей Иванович, у меня приказ, и я зачитаю его вам целиком, чтобы дальше мы разговаривали без недомолвок. Экипаж «Паломника» до отдельного распоряжения считается носителем неустановленного биологического агента. Личные контакты запрещены. Стыковка запрещена. Спуск на поверхность запрещён. Любые образцы с планеты — через двойной шлюз и автоклав.

— Понял вас, — сказал Алексей. — Разрешите вопрос?

— Разрешаю.

— Сколько человек из ваших трёх тысяч уже дышали воздухом, который прошёл через ваши регенераторы за последние шесть часов?

Долгая тишина.

— Объяснитесь, — сказала Ветрова совсем другим тоном.

— Через шесть часов, может, через восемь — я не знаю точнее, никто не знает — ваш судовой врач найдёт в системе водоподготовки голубоватую плёнку, — ровно произнёс Алексей. — Она снимается любым скребком, растворяется в трёх стандартных реагентах и возвращается за сутки. Она появилась у нас на восьмой день. Я говорю это не для того, чтобы вас напугать, а для того, чтобы, когда она найдётся, вы не решили, что мы её вам подбросили.

— И что она делает?

— Ничего, — сказал Алексей. — В этом всё дело, Ирина Николаевна. Она ничего не делает, пока человек сам не откроется навстречу. Мне понадобилось три недели и один очень неприятный эксперимент, чтобы это доказать. Могу передать методику. Она короткая.

Снова пауза, и Алексей физически ощутил, как на другом конце канала пересчитывают варианты и не находят ни одного хорошего.

— Передавайте, — сказала Ветрова. — И ещё, Алексей Иванович. Я хочу видеть Карасева. Лично, в одном помещении, без экранов. Мне сказали, что он больше не человек. Я хочу составить об этом собственное мнение.

— Он поднимется, — ответил Алексей. — Он этого ждал сорок два дня.

Челнок с поверхности пришёл через четыре часа.

Стыковочный отсек «Восхода» был раза в три больше всего жилого объёма «Паломника»: гулкое, ярко освещённое пространство, пахнущее новым пластиком и смазкой. Вдоль переборки выстроились восемь человек в тяжёлых изолирующих костюмах. У двоих в руках были игольники — не боевое оружие, техника для отлова животных на карантинных станциях, но Алексей отметил их первым делом.

Ветрова стояла впереди, без шлема. Невысокая, сухая, с коротко остриженными седеющими волосами и лицом человека, который последние двадцать лет спал по пять часов. Рядом с ней — плотный мужчина лет сорока, в наглухо закрытом костюме, с погонами майора поверх ткани.

— Крайнов, — представился он через внешний динамик. — Служба безопасности экспедиции. Капитан, я ещё раз прошу зафиксировать в журнале, что я против.

— Зафиксировано, — не оборачиваясь, сказала Ветрова. — Дважды.

Створки разошлись.

Максим Карасев вошёл в отсек так, как входят в чужой кабинет: чуть замедлив шаг у порога, оглядевшись, найдя глазами того, с кем предстоит говорить. На нём был обычный комбинезон экспедиции, старый, со следами въевшейся фиолетовой пыли на коленях. Ничего в нём не светилось, не переливалось и не парило в воздухе.

И всё-таки в отсеке стало тихо.

Дело было не в глазах — хотя глаза у него теперь отражали свет чуть иначе, чем положено человеческим глазам, и на дне зрачка иногда что-то медленно поворачивалось. Дело было в том, как он двигался. Максим шёл ровно, спокойно и совершенно бесшумно, и от этого казалось, что не он проходит через помещение, а помещение аккуратно пропускает его сквозь себя.

Один из людей в костюмах сделал полшага назад. Ветрова услышала это и не обернулась.

— Максим Андреевич, — сказала она. — Ирина Ветрова. Я командую первой волной.

— Знаю, — Максим остановился в трёх метрах. — Ваш инструктор по десантной подготовке когда-то натаскивал меня перед Марсом. Он говорил, что вы единственный человек, у которого он списывал конспекты.

Уголок рта Ветровой дрогнул.

— Он преувеличивал. — Она внимательно рассматривала его лицо. — Мне доложили, что вы утратили человеческий облик.

— Мне тоже так докладывали, — согласился Максим. — Про вас, кстати, писали, что вы отказались взять на борт свою дочь, потому что у неё не было нужной специальности. Это правда?

— Правда.

— Тогда мы поймём друг друга быстрее, чем я рассчитывал.

Крайнов шагнул вперёд.

— Капитан, регламент. Забор биоматериала до начала любых переговоров.

— Берите, — сказал Максим, не глядя на него, и протянул руку ладонью вверх. — Кровь, слюна, соскоб, что нужно. Только сразу условие: результат я хочу видеть одновременно с вами. Не после того, как его согласуют.

Судовой врач, невысокая женщина с усталыми глазами и нашивкой «Дейнеко О. В.», подошла с укладкой. Игла вошла в вену. Кровь была красная.

— Через сорок минут будет полный профиль, — сказала врач.

— Через сорок минут вы скажете, что у меня повышена активность теломеразы, изменена структура митохондриальной ДНК и нейропластичность как у пятилетнего ребёнка, — спокойно ответил Максим. — И что ни одного возбудителя, ни одного паразита, ни одного чужеродного белка вы не нашли. Мы прошли этот разговор с Викой Семёновой сорок дней назад. У неё, кстати, всё то же самое, только сильнее.

— Вы утверждаете, что вы здоровы, — сказала Ветрова.

— Я утверждаю, что я изменён и что изменение не заразно, — поправил Максим. — Это разные вещи, и вся дальнейшая история человечества будет зависеть от того, сумеем ли мы удержать эту разницу в голове.

Через шесть часов сорок минут врач Дейнеко нашла голубоватую плёнку в третьем контуре водоподготовки «Восхода».

Ещё через час — в первом контуре «Ковчега-1» и на внутренней стороне переходного рукава «Ясеня». К вечеру по корабельному времени плёнку сняли отовсюду, обработали все контуры, прогнали циклы стерилизации и составили акт на девять страниц.

К утру она вернулась.

Совещание собрали в конференц-зале «Восхода» — просторном, ещё пахнущем краской, рассчитанном на торжественные объявления, которые так и не прозвучали. За длинным столом сидели Ветрова, Крайнов, Дейнеко, старшие трёх колонистских групп и представитель консорциума «Гелиос-Ресурс» Артур Бэлан — единственный штатский в помещении, в дорогом костюме, с планшетом и очень внимательным лицом. Максим и Алексей сидели с торца, отдельно, за прозрачной перегородкой, которую поставили специально и которая уже никого не обманывала.

— Итог, — сказала Ветрова. — Стерилизация неэффективна. Оксана Владимировна?

— Мы можем чистить контуры каждые двадцать часов, — ответила врач. — Ресурс реагентов при таком режиме кончится через одиннадцать суток. Дальше только выжигание плазмой, а это разгерметизация отсеков по очереди, с людьми в скафандрах, на весь оставшийся полёт. Полёт куда — я не знаю. У нас топлива на обратный прыжок нет и не планировалось.

— Значит, вариант «уйти» отпадает, — констатировала Ветрова.

— Не отпадает, — подал голос Крайнов. — Отпадает вариант «уйти всем». Мы можем уйти на одном корабле, вывезти данные и ждать решения Земли.

— На каком именно, майор? — очень вежливо спросила Дейнеко. — На том, где ваша семья, или на том, где моя?

Крайнов посмотрел на неё, но ничего не сказал.

— Есть третий вариант, — произнёс Максим.

— Слушаю, — Ветрова повернулась к перегородке.

— Спускаться. Добровольно, по одному, с открытыми глазами. — Он положил на стол ладонь, и через прозрачный пластик все увидели тонкие голубоватые линии под кожей, точно такие же, как у Алексея. — Я объясню правило один раз, а дальше вы будете принимать решение сами, и я вам не помощник.

Он говорил минут десять. Про то, что Сэрра — не среда обитания, а собеседник. Что плёнка в контурах — не заражение, а протянутая рука: она может стоять на переборке годами и не сделать ничего. Что вход в связь возможен только со стороны человека — так же, как нельзя услышать зов, если сам не прислушаешься. Что есть три уровня, и они уже размечены: «Порог» — фильтры, маски, обычная жизнь, минимальный контакт, изменения на уровне анализов; «Пролив» — частичная связь, ощущение планеты как фона, обратной дороги нет; «Глубина» — то, что стало с Викой, и дальше то, что стало с Василием Уховым.

— И что стало с Василием Уховым? — спросил старший второй колонистской группы, немолодой агроном с обветренным лицом.

Максим помолчал.

— Василий Ухов ушёл на «Глубину» за трое суток и в конце закрыл собой человека, которого разбирали на части, — сказал он. — Он остался внизу. Он больше не поднимется наверх и не пролезет в этот шлюз. Я иногда слышу его. Он говорит короткими словами, потому что длинные ему больше не нужны.

В зале стало тихо.

— Вы предлагаете нам это как выбор, — медленно проговорила Ветрова.

— Я предлагаю это как правду, — ответил Максим. — Выбор вы сделаете сами. Именно поэтому я и торговался за него там, под горой, с тем, у чего нет ни лица, ни имени. Я выторговал только одно: никого не берут без согласия. Больше у меня ничего для вас нет.

Бэлан впервые поднял голову от планшета.

— Прошу прощения. Один технический вопрос. — Голос у него был мягкий, доброжелательный. — Симбиотическая ткань, о которой идёт речь в вашем отчёте. Она поддаётся культивированию вне носителя?

— Нет, — сказал Максим.

— А если поддастся?

— Тогда она перестанет быть ею. — Максим посмотрел на него внимательно. — Артур… простите, не знаю отчества. Вы сейчас спросили меня, можно ли продавать кусками то, что согласилось с нами разговаривать. Я отвечу так же вежливо, как вы спросили: нельзя. И я сделаю всё, чтобы это осталось нельзя.

— Разумеется, — Бэлан улыбнулся и вернулся к планшету. — Я обязан был уточнить. Юристы консорциума требуют.

Он больше не сказал за всё совещание ни слова, и это Алексею не понравилось сильнее, чем если бы он спорил.

Вечером того же дня Максим спустился на базу и нашёл Марину в гидрологической лаборатории. Она сидела над картой залива и не подняла головы, когда он вошёл.

— Я иду на «Порог», — сказала она вместо приветствия. — Первым составом. Заявление уже у Ветровой.

— Марина…

— Дай договорить. — Она наконец повернулась. Лицо у неё было спокойное, только под глазами лежали тени, которых сорок два дня назад не было. — Я каждое утро делаю одно и то же. Просыпаюсь и первым делом проверяю: мастерская отца, запах стружки, шторм в Охотском море на третьем курсе, как зовут мою мать. Всё на месте. Каждое утро на месте, сорок два дня подряд. И каждое утро я не верю, пока не проверю.

Максим молчал.

— Так вот, я не хочу так жить, — сказала Марина. — Я хочу знать точно. Поэтому я иду вниз, на самый мелкий уровень, какой есть, и остаюсь на нём. Не потому, что я смелая. Потому что мне надоело каждое утро себя пересчитывать.

— Хорошо, — сказал Максим.

— И ещё. — Она подвинула к нему планшет. — Здесь запись. Я наговорила сорок минут: кто я, что помню, чего боюсь, как звали мою собаку. Со всеми подробностями, которых нет ни в одном личном деле. Если со мной ещё раз случится то, что случилось под горой, — сверишь. И скажешь мне честно, чего не хватает.

Максим взял планшет. Ему очень хотелось сказать что-нибудь утешительное, и он вовремя понял, что этого делать нельзя.

— Сверю, — сказал он. — Слово.

Голосование среди колонистов провели на следующее утро — не потому, что кто-то так решил, а потому, что три тысячи человек всё равно проголосовали бы сами, без разрешения.

Восемьсот сорок один человек подписал требование увести флот от планеты любой ценой. Тысяча девятьсот с лишним высказались за спуск. Остальные воздержались. Ветрова прочитала цифры вслух, ничего не прибавив, и Алексей подумал, что раскол, о котором так красиво пишут в книгах, на самом деле выглядит как столбик чисел на экране и очень усталое лицо женщины, которая должна с этим столбиком что-то делать.

Человека, который собрал восемьсот сорок одну подпись, звали Дмитрий Ханин. Он был старшим первой колонистской группы, инженером-энергетиком, и он подошёл к Максиму сам, в переходном рукаве, без свидетелей.

— Я не боюсь, — сказал он сразу. — Чтобы вы понимали, с кем разговариваете. Я четыре года строил купола на Ганимеде, я знаю, как выглядит смерть от разгерметизации, и меня она не пугает.

— Верю, — сказал Максим.

— У меня дочь. Семь лет. — Ханин говорил ровно, и от этой ровности было хуже, чем от крика. — Она спит в капсуле на «Ковчеге-1». Вы предлагаете добровольный выбор. Отлично. Кто подпишет согласие за неё?

Максим открыл рот и закрыл.

— Вот именно, — кивнул Ханин. — Я. И я не имею права. Я могу решить за неё, где ей жить и что есть. Я не могу решить за неё, чем ей быть.

— Не можете, — согласился Максим.

— Тогда я буду добиваться, чтобы флот ушёл. Не потому, что вы враг. Вы не враг, я это вижу. — Ханин помолчал. — Просто у меня нет других способов не подписывать за неё.

— У вас есть один, — сказал Максим. — Дождаться, пока она вырастет и подпишет сама.

— Двенадцать лет здесь? Дыша этим?

— Двенадцать лет здесь, дыша этим, — подтвердил Максим. — И каждый день видя, как это делают другие, и имея возможность в любой момент сказать «нет». Я не говорю, что это хороший ответ, Дмитрий. Я говорю, что он единственный честный, который у меня есть.

Ханин смотрел на него долго.

— Плохой ответ, — сказал он наконец.

— Знаю.

— Но я его запомню. — Ханин повернулся и пошёл прочь, потом остановился. — Карасев. Если с моей дочерью что-нибудь случится без её согласия, я приду к вам. И мне будет всё равно, что там у вас под кожей.

— Правильно, — сказал Максим ему в спину. — Приходите. Именно за это я там и торговался.

Сорвалось всё через два часа после голосования.

Максим шёл по третьей палубе «Восхода» в сопровождении двух техников — своего Игоря Пахомова и корабельного, — когда навстречу вышли четверо в изолирующих костюмах. Крайнов был впереди.

— Карасев, вы задержаны до особого распоряжения, — сказал он. — Основание — статья о биологической угрозе колонии. И вы пройдёте расширенный забор материала. Полный, а не тот, на который вы великодушно согласились.

— Ирина Николаевна знает? — спокойно спросил Максим.

— Ирина Николаевна узнает.

— Плохо, — сказал Максим. — Майор, я подчинюсь. Правда подчинюсь, я не собираюсь драться в коридоре. Но я обязан вас предупредить: не всё здесь зависит от меня. Просто уберите руки и дайте мне тридцать секунд.

Крайнов не убрал руки.

Свет погас на всех четырёх кораблях одновременно.

Позже, разбирая записи, АРИНА установила, что это длилось одиннадцать секунд. Одиннадцать секунд «Восход», «Ковчег-1», «Ковчег-2» и «Ясень» не имели управления двигателями, связи между собой и доступа к собственным реакторам. Аварийное освещение включилось только на седьмой секунде. А на всех экранах, на всех без исключения панелях, во всех отсеках четырёх кораблей проступили светящиеся символы — те же, что покрывали стены подводного города и коридоры под горой.

Тысячи человек в тесных отсеках увидели, как чужое письмо ползёт по стеклу их собственных приборов.

— Хватит, — сказал Максим негромко, обращаясь к переборке. — Слышишь? Хватит. Они боятся. Страх — это не согласие, но это и не нападение. Отпусти.

Свет вернулся.

Максим медленно опустился на колено, упёрся ладонью в палубу и постоял так несколько секунд, приходя в себя. Крайнов стоял над ним с игольником в опущенной руке и не двигался.

— Это ты сделал, — сказал майор. Не вопрос.

— Нет, — Максим поднял голову. — В том и беда, майор. Это не я. Я могу попросить. Приказать я не могу. Внизу живёт нечто, что реагирует на страх трёх тысяч человек так, как ваш организм реагирует на занозу. И если бы меня здесь не было, никто бы даже не попросил.

Он поднялся, отряхнул колено и добавил уже другим тоном:

— А теперь, пожалуйста, ведите меня, куда собирались. Приказ есть приказ, я двадцать лет служил.

Крайнов посмотрел на игольник в своей руке так, будто впервые его увидел, и убрал в кобуру.

— Идите к капитану, — сказал он. — Сам доложу.

Первую партию спустили через двое суток. Двести человек — все добровольцы, все с «Порога»: фильтрующие маски, стандартный протокол, никакого контакта сверх необходимого. Ветрова лично проверила списки и лично вычеркнула из них четверых, у кого на борту оставались дети без второго родителя.

Алексей смотрел на посадку с наблюдательной площадки старой базы. Три челнока сели на размеченное поле один за другим, подняв облака фиолетовой пыли, и створки открылись почти одновременно.

Первой на плато сошла женщина лет тридцати, агротехник, с эмблемой второй группы на рукаве. Она сделала три шага, остановилась и присела на корточки, чтобы потрогать траву.

Трава под её ладонью загорелась мягким светом и погасла, когда она убрала руку.

Женщина замерла. Потом снова коснулась — и снова свет. Она рассмеялась, громко, во весь голос, и этот смех Алексей потом вспоминал чаще, чем все остальные звуки того дня.

— Она поздоровалась, — тихо сказала Вика, подойдя сзади и встав рядом.

За сорок два дня Алексей так и не научился слышать её шаги.

— И что ответили?

— Что заметили, — Вика улыбнулась. — Пока только это. «Заметили». Не так уж мало для первого раза.

Двести человек расходились по площадке, разгружали контейнеры, ставили первые опоры будущего поселения. Кто-то запустил дрон. Кто-то уже спорил из-за места под склад. Обычная человеческая суета, от которой у Алексея вдруг перехватило горло.

— Знаешь, чего я боюсь больше всего? — сказал он. — Не создателей. Не Хранителей. Я боюсь, что через полгода мы тут построим то же самое, от чего улетели.

— Построим, — согласилась Вика. — Люди всегда сначала строят то же самое. Вопрос в том, что мы сделаем на второй год.

В этот момент у Алексея в наушнике щёлкнуло.

— Алексей Иванович, — сказала АРИНА, и он мгновенно понял по её интонации, что дальше будет плохо. — «Ковчег-2» не отвечает на плановый вызов. Пропущено три сеанса подряд. Телеметрия корабля передаётся штатно, все системы в норме. Отсутствует только голосовая связь и подтверждение вахты.

— Сколько людей на борту?

— Семьсот сорок два колониста в анабиозе. Экипаж — двадцать один человек, из них на вахте должны быть шестеро.

Челнок дошёл до транспорта за пятьдесят минут. Стыковка прошла штатно, шлюз открылся по стандартному коду, свет в переходном рукаве горел ровно, вентиляция работала. На мостике никого не было. Кресла стояли аккуратно задвинутые, журнал вахты заполнен до последней записи — за девять часов до этого, ровным почерком, без единой помарки.

Экипаж нашли в анабиозном отсеке.

Все двадцать один человек лежали в капсулах — в тех самых, которые полагалось расконсервировать только на обратном пути. Показатели у всех были в норме. Точнее, лучше нормы: пульс ровный, давление идеальное, мозговая активность чуть выше положенной для глубокого сна.

Дальше, ряд за рядом, уходили в перспективу отсека капсулы колонистов. Семьсот сорок две штуки. Изнутри каждая была подёрнута тончайшей голубоватой плёнкой — не сплошной, а узором, повторяющим сеть кровеносных сосудов.

А на переборке в конце прохода, во всю высоту, светились символы.

Алексей стоял и смотрел на них дольше, чем позволял регламент. Рядом молча стояла Вика; она поднялась с планеты вместе со спасательной группой, и никто не решился ей это запретить.

— Они уже соединились, — сказала она наконец. — Только не через нас.

— Что там написано? — спросил Алексей.

Он спрашивал не её. Он спрашивал себя, потому что понимал в этой надписи ровно одно слово — понимал так же ясно и так же необъяснимо, как понимал сигналы в тот вечер на базе, когда всё только начиналось.

— «Раньше», — сказал он вслух.

И только через минуту, глядя на семьсот сорок две спящие капсулы, сообразил, что именно это значит.

Их коснулись не здесь.

Их коснулись ещё в пути.