Глава 3. Цена одного имени

Двенадцатая палата встретила их резким светом и надрывным писком монитора, сорвавшегося в ровную, страшную линию.

На кровати лежала немолодая женщина, поступившая днем с инфарктом. Раиса Федоровна Ковалик, шестьдесят восемь лет, вечером на обходе она держала Артема за рукав и просила разрешить ей завтра встать, потому что дома некормленый кот.

Сейчас у нее было серое лицо и открытый рот.

– Начали, – сказал Артем.

И перестал быть человеком.

Он делал это столько раз, что тело шло само: правильная точка, прямые локти, вес всего корпуса, сто двадцать в минуту, глубже, чем кажется правильным. Он был весь работа, весь точность, весь холод. Руки не дрожали. Руки никогда его не подводили.

– Мешок. Кислород пятнадцать.

– Есть.

– Адреналин миллиграмм.

– Пошел.

Вера работала рядом, быстро, слаженно, будто они делали это вместе не первый год. Она угадывала команды раньше, чем он их произносил, и в этой безмолвной сработанности было что-то интимнее любого прикосновения.

Прибежала дежурная реаниматолог, потом Тавказаков, лохматый со сна, и встал на компрессии, чтобы дать Артему передохнуть. Минуты растягивались. Пот заливал ему глаза.

– Ритм?

– Фибрилляция.

– Разряд двести. Все от кровати.

Тело женщины дернулось. Линия на мониторе прыгнула и легла обратно.

– Продолжаем. Амиодарон триста.

Они работали двадцать две минуты. На восемнадцатой реаниматолог посмотрела на Артема тем взглядом, которым в реанимации спрашивают, не пора ли, и Артем сказал:

– Работаем.

На двадцать первой он сказал это второй раз, и никто не возразил.

Он не объяснял почему. Объяснение было слишком личным, чтобы произносить его над чужой грудной клеткой.

Шестнадцать лет назад в районной больнице его мать качали двенадцать минут. Он потом прочитал это в карте, которую ему выдали на руки вместе с вещами: двенадцать минут, реанимационные мероприятия без эффекта, констатация. Двенадцать минут это ровно столько, сколько нужно, чтобы устать и решить, что смысла нет. Он никогда никого не обвинял. Он просто с тех пор считал сам, вслух, и никогда не останавливался на двенадцатой.

И когда монитор наконец снова заговорил, рвано, неуверенно, но заговорил, он поймал ее взгляд поверх кровати и понял, что она плакала. Тихо, не переставая работать.

– Синус, – сказала реаниматолог севшим голосом. – Восемьдесят. Давление девяносто на пятьдесят.

Артем разогнулся. Спина отозвалась так, будто по ней ударили доской.

– Переводим в блок, – сказал он. – Дозвонитесь до сына, он вчера оставлял номер в приемном.

Сын приехал через сорок минут: грузный мужчина лет сорока пяти в куртке поверх пижамной кофты, с ключами в кулаке. Он встал посреди коридора и не смог сделать ни шага дальше.

Артем вышел к нему сам.

– Она жива, – сказал он. – Сегодня ночью у нее остановилось сердце, мы его запустили. Двадцать две минуты. Это долго. Мозг мог пострадать, насколько, мы поймем в течение суток, раньше вам никто ничего не скажет, и не верьте, если скажут. Сейчас она в блоке, к ней нельзя. Идите домой, поспите, приезжайте в десять.

Мужчина стоял и моргал.

– А кот? – сказал он вдруг.

– Что?

– Она про кота спрашивала. Я не покормил.

– Покормите, – сказал Артем. – Ей будет важно, что вы покормили.

Он смотрел, как сын Раисы Федоровны уходит по коридору, сжимая ключи, и думал, что за двенадцать лет так и не научился делать эту часть работы легче. Он научился только не врать.

В процедурной, за поворотом, шумела вода.

Вера стояла над раковиной и мыла руки. Мыла долго, дольше, чем нужно, и Артем от двери увидел то, чего не видел за всю ночь: у нее мелко тряслись кисти, и она сжимала их одну другой, чтобы это прекратилось.

– Вера.

– Сейчас, – сказала она, не оборачиваясь. – Полминуты, и все.

Он подошел, закрыл кран и подал ей полотенце.

– Вы плакали.

– Я работала.

– Одно другому не мешает, я видел.

Она взяла полотенце и наконец повернулась. Глаза были красные, а лицо совершенно спокойное, и это сочетание почему-то ударило его сильнее, чем если бы она разрыдалась.

– В реанимации я год не плакала ни разу, – сказала Вера. – А тут разревелась на второй день. Простите.

– За что?

– Хирурги этого не любят.

– Хирурги много чего не любят, – сказал Артем. – Половину из этого зря.

В пятом часу в блок спустился Мезенцев, в мятой рубашке, ночевавший, как всегда, у себя в кабинете на кушетке. Он постоял над Раисой Федоровной, вышел, снял очки и долго тер переносицу.

– Двадцать две минуты, – сказал он. – Кто считал?

– Я.

– Ну да, ну да. Кто же еще. – Старик надел очки. – Зрачки узкие, на голос реагирует. Дай ей сутки, и я поставлю на то, что она будет требовать телефон.

– Ей надо кота покормить.

– Тогда двое суток, – серьезно сказал Мезенцев.

Он оглядел коридор, увидел в дальнем его конце Веру, разбирающую укладку, потом посмотрел на Артема, и Артем впервые за много лет почувствовал себя интерном, которого видят насквозь. Мезенцев ничего не сказал. Он запахнул на груди кофту и пошел к себе, и уже от двери бросил через плечо:

– Домой обоих. Я сказал.

Потом, уже под утро, они с Верой стояли в пустом коридоре у окна.

Небо над городом бледнело, дождь стих, и первые лучи ложились на подоконник теплыми полосами. Где-то внизу загремели лифты: клиника просыпалась.

Артем достал из кармана сложенный вчетверо листок, который ему сунула дежурная.

Номер был незнакомый, с тверским кодом. Ниже дежурная приписала печатными буквами: «звонила в 23:35, женщина, назвала вас по имени-отчеству, фамилию не сказала, обещала перезвонить утром».

– Плохие новости? – спросила Вера.

– Не знаю, – сказал он и убрал листок обратно.

Она не стала спрашивать. Ему понравилось, что она не стала спрашивать.

– Вы двадцать две минуты качали, – сказала она вместо этого. – В книжках пишут тридцать, но я ни разу не видела, чтобы кто-нибудь шел дольше пятнадцати.

– Ей шестьдесят восемь, а не восемьдесят восемь. И она вчера торговалась со мной про кота. – Артем пожал плечами. – Человек, который торгуется, еще не собирается уходить.

– Вы всегда так решаете?

– Всегда как?

– По одной детали, – сказала Вера. – Кот. Условие задачи. Как человек держит крючок.

Он посмотрел на нее.

– А как еще? – сказал он. – Анализы у всех одинаковые.

Она улыбнулась и отвернулась к окну, и некоторое время они молчали.

– Вы все время держите себя в руках, – сказала она наконец, не глядя на него. – Даже когда страшно. Как вам это удается?

– Не удается, – впервые в жизни признался он. – Просто я привык, что мне нельзя.

– Кто вам это запретил?

– Никто. – Артем помолчал. – В том-то и дело. Если бы запретил кто-то, можно было бы пойти и отменить.

Она повернулась.

В сером утреннем свете ее лицо было совсем близко, и он видел, как дрожат у нее ресницы. От нее пахло антисептиком и чем-то еще, слабым, неопределимым, из той жизни, где люди спят по ночам.

– А если можно? – прошептала Вера.

Между ними больше не осталось расстояния, только тонкий, звенящий воздух, который дрожал от каждого слова.

Он поднял руку и осторожно, будто боясь сломать, коснулся ее щеки. Она не отстранилась. Прикрыла глаза.

Весь холод операционных ламп, вся усталость этих лет, вся его выстроенная годами оборона осыпалась в одну секунду. Он наклонился ближе, чувствуя ее дыхание на своих губах, и мир сузился до этого утра, до этого коридора, до одного ее тихого «можно».

– Артем Владимирович!

Голос Галины Ивановны расколол тишину пополам.

Они отпрянули друг от друга. По коридору, стуча каблуками, шла старшая сестра отделения, бледная, с телефоном в руке, и по тому, как она шла, Артем понял все раньше, чем она открыла рот. Галина Ивановна никогда не бегала. Галина Ивановна двадцать восемь лет считала, что бегущая медсестра пугает больных сильнее диагноза.

Сейчас она почти бежала.

– К вам в приемное. Срочно. Экстренная, авария на трассе, сорок первый километр, лобовое. – Она перевела дыхание и добавила то, от чего у Артема похолодело внутри: – Пациентка назвала вас. Сказала, что она ваша жена.

Мир качнулся.

Артем стоял, не в силах шевельнуться.

Он услышал себя со стороны и не узнал: голос спрашивал давление, частоту, шкалу комы, показатели гемодинамики, все то, что спрашивают о любом поступившем, и Галина Ивановна отвечала ему цифрами, и обоим было понятно, что цифры сейчас не имеют никакого значения.

– Кто в приемном? – спросил он.

– Тавказаков и травматологи. Ждут вас.

Жена. Слово, которое он вычеркнул из своей жизни три года назад и запретил себе вспоминать. Женщина, которую он когда-то любил и не сумел удержать, та, из-за которой он и выстроил вокруг сердца все эти стены.

В кармане халата лежал сложенный вчетверо листок с тверским номером.

– Галина Ивановна, – сказал он очень ровно. – Как ее фамилия?

– Северова, – сказала старшая сестра и посмотрела ему в глаза. – Екатерина Андреевна. Тридцать четыре года.

Он медленно обернулся к Вере.

И в ее потемневших глазах прочел тот самый вопрос, на который у него не было ответа.

Секунду назад у него впервые за годы появилось право на счастье. А теперь прошлое лежало в приемном покое и звало его по имени.

Он сделал шаг к лестнице и остановился, не зная, к кому идет.