2 глава. Пионер
Но иллюзию безлюдья нарушала фигура на пороге. Высокий, широкоплечий мужчина в длинном, намокшем внизу от снега пальто. Он постоял, глядя на приоткрытую дверь, будто выверяя последний аргумент, и наконец постучал костяшками пальцев — негромко, но твёрдо. И вошёл.
Внутри пахло хвоей, воском и чем-то неуловимо сладким, словно витала тень от ещё не испечённого праздничного пряника. Мастер стоял у прилавка, его фигура в привычных бинтах казалась частью этого утреннего полумрака. Мужчина подошёл ближе, снял шапку, и на его серьёзном, усталом лице читалась глубокая неловкость.
— Здравствуйте. Мне говорили… одна знакомая, — он начал, тщательно подбирая слова. — Что у вас решают проблемы. Любые.
Стеклодув медленно кивнул, и свет от единственной лампы скользнул по его забинтованным рукам.
— Это хорошо. Поймите. Проблем у меня много, работа, дела… Но есть одна. Она… заглушает всё. Я примерный семьянин. Скоро дети должны появиться. И я… — он замолчал, сжав шапку в кулаках. — Я совершенно не понимаю смысла Нового года. Не чувствую его. Для меня это… это чёрная дыра. Очень больная тема. Потому что в один Новый год, много лет назад, сгорел дотла весь мой родной город. Все улицы, которые я помнил с детства. Поэтому я не праздную. Не могу. И боюсь, что мои дети никогда не узнают, что это такое — ждать чуда.
Мастер выслушал, не перебивая. Его молчание было не пустым, а внимающим, будто он ловил не только слова, но и тихий треск льда в душе говорившего. Потом, без лишних слов, он развернулся и скрылся за занавеской, ведущей к горну.
Работа заняла время. В лавке стоял лишь тихий шелест углей да изредка — едва слышный, похожий на вздох, звук выдуваемого стекла. Мужчина ждал, разглядывая полки, где под слоем пыли мерцали диковинные игрушки, каждая — запертая вселенная.
И вот Мастер вернулся. В его руках, завёрнутая в мягкую замшу, была лошадка.
Не просто фигурка, а воплощённая радость. Она была выдута из стекла такого тёплого, янтарно-медового оттенка, что казалось, внутри неё горит крошечное солнце. Грива и хвост, сделанные из тончайших нитей расплавленного разноцветного стекла, переливались всеми оттенками праздничного дождя. В её гнутых ногах была энергия прыжка, в повороте головы — озорство. Это была не игрушка, а концентрат ожидания праздника, материализованное детское «скоро!».
— Посмотри на неё, — сказал Мастер, и его голос прозвучал тише обычного. — Загляни внутрь.
Мужчина, затаив дыхание, взял хрупкое существо в ладони. Оно было тёплым. Он поднёс его к глазам и заглянул в прозрачное туловище, туда, где должен был быть просто пустой воздух.
И мир перевернулся.
Внутри лошадки не было пустоты. Там был вечер. Квартира, пропахшая мандаринами и ёлочной хвоей. И он сам — мальчишка лет девяти, в новенькой, чуть колючей форме пионера, с алым галстуком, завязанным нарочито большим бантом. Его лицо светилось таким восторженным, абсолютным счастьем, что у нынешнего мужчины перехватило дыхание. Он видел, как тот мальчик носится по квартире, словно заводной, поминутно поглядывая на часы, поправляя всем надоевший, но такой гордый галстук. Он начищает до блеска ботинки, хотя на улице метель. Заботливо раскладывает на столе конфеты в синей фольге «Мишка на Севере» в правильном порядке. В его глазах горит неугасимый огонёк предвкушения — того самого, неподдельного, когда веришь, что в полночь откроется дверь в сказку, а Дед Мороз непременно оставит подарок, даже если уже знаешь «правду». Это был его первый Новый год , когда он осознал себя частью чего-то огромного и радостного — частичкой страны, семьи, праздника. Галстук был не символом, а красным парусом в этом море счастья.
Слёзы хлынули из глаз мужчины горячими, обжигающими струями. Они капали на прилавок, на его пальто, но он не мог оторваться от видения. Он плакал не от горя, а от обретения. От того, что потерянная часть души, та самая, что умела радоваться так беззаветно, не сгорела. Она была здесь, запечатлённая в стекле, сохранённая в чистом, нетронутом виде.
Он опустил лошадку, бережно, как реликвию, и сделал шаг к Мастеру. Потом ещё один. И, не в силах сдержать переполнявшие его чувства, обнял его. Крепко, по-мужски, пряча мокрое от слёз лицо в складках одежды.
Мастер замер. Он стоял неподвижно, как столб, застигнутый врасплох этим простым, человеческим порывом. Его забинтованные руки оставались по швам. Но если бы можно было разглядеть его лицо под бинтами, то, наверное, там можно было бы увидеть что-то очень неуловимое, похожее на улыбку. Она читалась не в губах, а в чуть смягчившемся наклоне головы, в едва заметном расслаблении плеч. Это была улыбка невидимая, но осязаемая — в тишине, в тепле лавки, в том, как воздух наконец перестал звенеть от боли и наполнился чем-то иным. Чем-то вроде тихого, новогоднего прощения.
Мужчина отстранился, смущённо вытер лицо рукавом.
— Спасибо, — выдохнул он. И этого одного слова было достаточно. В нём был и стыд за слёзы, и благодарность, и облегчение.
— Бери её, — просто сказал Мастер, кивнув на лошадку. — Она твоя. И тот Новый год — тоже. Он никуда не делся.
Мужчина кивнул, аккуратно завернул хрупкий сосуд со своим прошлым счастьем, прижал к груди и вышел в холодное, искрящееся инеем утро. На пороге он обернулся. Из трубы Стеклодувной на переулке Ленина уже вился в хрустальное небо прозрачный, почти невидимый дымок, пахнущий горящим сахаром и надеждой.
Праздник ещё не наступил. Но он уже начинался. Прямо сейчас.