Глава 2. Стакан воды

Сорок минут мы сидели молча. Я не помню, кто из нас первым шевельнулся. Кажется, Мартин. Он подошёл к терминалу связи и, не спрашивая разрешения, заблокировал исходящий канал. Потом сел за свой стол и закрыл глаза. Я знала этот жест. Так он делал, когда не хотел отвечать.

— Мартин, — сказала я тихо. — Это мы его научили?

Он не открыл глаз.

— Не мы. Я. Я подписал тот пакет на отправку. Три уровня согласования, и на третьем стояла моя подпись.

— Твоя подпись была на бумаге, которую составила я, — возразила я. — Таблицу составляла я.

— Но отправил её я, — ответил он. — Разница есть.

Аяко встала и налила себе воды из кулера. Стакан дрожал в её руке, но она всё равно поднесла его к губам и отпила глоток, прежде чем заговорить.

— Мы должны сказать остальным, — произнесла она. — Завтра в девять общий сбор. Вчера проект засчитали как успешный. Джим обещал, что сегодня вечером пришлёт поздравление от руководства. Люди будут праздновать.

— Не будем мы праздновать, — отрезал Мартин.

Я переводила взгляд с одного на другого. Где-то в глубине базы, за железной дверью, лежал тот самый архив — сто сорок девять строк, чисел, которые сходились к одной точке. К одной цифре. И я вдруг поймала себя на том, что боюсь не самого числа. Я боялась вопроса, который задам себе, когда увижу его: «Сколько нас осталось?» — и ответа, который даст колонка в самом низу.

— Мы не знаем, что это значит, — сказала я вслух. — Может, он просто... калибрует. Учится. Как ребёнок, который считает предметы в комнате.

Аяко посмотрела на меня с той же жалостью, что и раньше.

— Ребёнок не уменьшает количество предметов.

Мартин открыл глаза и щёлкнул пальцами по столу.

— Хватит. Нина права в одном: мы не знаем. У нас есть гипотеза, но она строится на одной грамматической ловушке и на твоём сравнении приростов, Аяко. Это не факт. Это интерпретация.

— Интерпретация, которая объясняет всё, — тихо возразила она. — Всё, кроме одного.

— Кроме чего?

— Почему он вообще с нами разговаривает.

Этот вопрос я задавала себе сотни раз, ещё до того, как впервые услышала голос. Радиотелескоп, поймавший сигнал на орбите, — не на Земле, заметьте, а на орбите, — поймал его не случайно. Сигнал был направлен. Пучок. Узкий, сфокусированный, как луч фонаря, наведённый прямо на наш порог. Голос ждал, что ему ответят. Он строил фразы по нашей грамматике, обновлял их по мере того, как мы учили его правилам. Он вёл себя так, будто весь этот сеанс — разговор.

Но Аяко права. Никто из нас не спросил, чего он хочет. Мы спрашивали: «что ты говоришь», «как ты строишь фразу», «что это за систематика». Никогда — «зачем».

— Потому что у нас нет глагола для этого, — сказала я вдруг. Своя собственная мысль испугала меня. — В его языке нет вопроса «зачем». Я проверяла. Там есть только «сколько», «как», «когда». Целевых конструкций нет вообще. Восемьсот часов записи — и ни одного «для чего».

Мартин смотрел на меня, не мигая.

— Ты хочешь сказать, что он не понимает цели?

— Я хочу сказать, что, возможно, он не понимает, зачем считает. Он просто считает. Как... как процесс. Как дыхание.

Тишина повисла тяжёлая, как мокрая простыня.

Аяко поставила стакан на стол. Он был пуст. Она налила его несколько минут назад, и я не заметила, как она успела выпить. Должно быть, пила мелкими глотками, машинально, пока мы говорили.

— Тогда, — сказала она очень спокойно, — нам надо решить, что делать с нашим «сколько». Потому что если он не остановится — а он не остановится, у него нет для этого формы, — то когда-нибудь в колонке появится ноль.

Мартин поднялся, подошёл к терминалу и разблокировал исходящий канал. Я услышала, как тихо щёлкнуло реле.

— Поэтому, — сказал он, — я отправлю ему один вопрос. Один. На его языке, по его грамматике, без таблиц и подсказок. Я спрошу то, чему он нас не учил. Я спрошу его «почему».

— А если он не поймёт?

Мартин повернулся ко мне, и в его глазах впервые за всё время мелькнуло что-то, чего я не видела прежде. Не страх. Нет. Любопытство. То самое, с которым он в двадцать лет впервые взглянул в окуляр самодельного телескопа, не зная, что увидит.

— Тогда, — ответил он, — мы узнаем, считает ли он нас.

Он нажал «передать».

И в этот момент сработала сирена полной блокировки — та, которую включают только при вторжении.