Глава 1. Рост неявок

Первым исчез мужчина из семнадцатой квартиры, и никто этого не заметил, потому что он и так был человеком-невидимкой.

Я знала о нём три вещи: он работал в две смены, у него была собака по кличке Фара и он всегда придерживал дверь подъезда, даже когда ты далеко и надо ждать.

В понедельник Фара выла до четырёх утра. Во вторник её забрала соседка с первого. В среду участковый вскрыл дверь и вышел через минуту с очень ровным лицом — тем самым, которое я потом научилась узнавать безошибочно.

В квартире всё было на месте. Ключи, кошелёк, телефон на зарядке, недопитый чай. Свет в комнате горел.

Розовый.

Не лампа. Лампа была обычная, с белым абажуром, и она была выключена.

Светилось окно. Само стекло, изнутри, тем самым тёплым и неправильным розовым, каким подсвечивают витрины дешёвых салонов красоты.

Участковый написал в бумаге: «оставлен включённым источник света неустановленного типа». Он взрослый человек, у него есть форма и протокол, и в протоколе нет графы для того, что светится само.

* * *

За полгода город выучил правила. Их никто не объявлял, они завелись сами, как заводится плесень.

Правило первое: не смотреть в розовое окно дольше, чем нужно, чтобы отвернуться.

Правило второе: не показывать пальцем. Показывать пальцем — значит признать, что ты видишь, а признать — значит согласиться.

Правило третье: если розовое окно появилось в твоём подъезде, не надо переезжать. Переехавшие пропадают быстрее.

Правило четвёртое, самое честное: никто не пропадает. Люди просто не приходят на работу.

Именно так это и звучит в новостях. Не «исчезновения» — «рост неявок». Прекрасное слово, ровное, канцелярское. В марте рост неявок составил четыре процента. В апреле одиннадцать. В мае перестали публиковать.

Город пустеет тихо и вежливо, как зал после долгого концерта.

Я работаю корректором в типографии на Второй Загородной, и по роду занятий у меня профессиональная деформация: я замечаю пропущенное. Не то, что написано, а то, чего не хватает.

Так вот, за эти полгода из города пропали не только люди.

Пропали очереди в поликлинике. Пропал шум на детской площадке после шести. Пропали объявления о пропаже — вот это, если вдуматься, самое дикое: раньше на каждом столбе висело хотя бы «пропал кот, вознаграждение». Теперь столбы чистые. Не сорванные, не заклеенные новыми — просто чистые, как будто никто больше не считает нужным искать.

По утрам в трамвае теперь можно сесть. Раньше — никогда. Сейчас я езжу три остановки и всю дорогу считаю пассажиров, и каждую неделю их на два-три меньше, а водитель объявляет остановки всё бодрее, будто выступает.

А по ночам на улицах прибавляется розового.

Я веду записи. Двадцать восьмое апреля — четыре окна на моей улице. Девятое мая — девять. Вчера — двадцать два, и это только те, что видны с моего балкона, если не высовываться.

Свет у них у всех одинаковый.

И вот что я поняла на третьем месяце наблюдений: он не мигает и не колеблется. Он ровный. Так не светит ни одна лампа. У любой лампы есть дыхание, есть сеть, есть пятьдесят герц, есть пыль в воздухе. Этот свет стоит как налитый.

Как будто окно не светится, а просто с той стороны открыли дверь в место, где всегда так.

* * *

Своё я увидела в ночь на семнадцатое.

Я возвращалась поздно, шла дворами, и на середине двора у меня что-то дёрнулось в затылке — знаете это ощущение, когда сзади смотрят? Я обернулась.

Третий этаж, второе окно слева. Дом напротив моего, я вижу его из кухни двенадцать лет.

Розовое.

И я, как дура, вместо того чтобы отвернуться, посмотрела.

Сначала мне показалось, что это тюль. Потом — что кто-то стоит.

Потом я поняла, что там нет глубины.

Вот это самое страшное, и я не умею объяснить лучше. В любом окне есть комната: угол шкафа, потолок, тень люстры. В этом не было ничего. Ровный розовый прямоугольник без объёма, как будто в стену вставили не стекло, а лист бумаги, покрашенный светом.

Я смотрела, кажется, секунды три.

А потом — и вот тут начинается то, из-за чего я пишу всё это, — окно на меня посмотрело.

Не фигура в окне. Не силуэт. Само окно.

Я не могу сказать «повернулось», оно не двигалось. Просто в какой-то момент между нами возникло то, что бывает только между двумя живыми: внимание. Оно перестало светить вообще и стало светить в мою сторону.

Так собака в темноте поднимает морду, когда услышала.

Я побежала. Взрослая женщина тридцати четырёх лет, с ключами в кулаке, бежала через свой собственный двор, и меня трясло так, что я не попала в замок с первого раза.

Той ночью я не спала. И под утро, часов в пять, мне пришла мысль, от которой стало холодно уже спокойным, деловым холодом.

Оно смотрело не на меня.

Оно искало.

Я просто попалась под взгляд, как попадаются под луч фонаря на складе, когда сторож водит им по рядам. И теперь вопрос был только в том, нашёл ли он, что искал.

Через два дня я узнала ответ.

* * *

Оно начало появляться там, где ему неоткуда взяться.

В понедельник — в стеклянной двери аптеки. В магазине яркий свет, за дверью видно кассу и очередь, а в нижнем правом углу стекла стоит ровный розовый прямоугольник размером с ладонь. Никто в очереди его не видел. Я специально спросила у женщины впереди, не режет ли ей глаза подсветка. Она ответила: какая подсветка?

Во вторник — в чёрном экране выключенного телевизора у меня дома.

В среду — в луже. В обычной луже во дворе, ночью, и над лужей не было ни одного окна, я проверяла, я стояла и задирала голову, как идиотка, считая этажи.

В четверг — в зеркале лифта, за моим плечом.

Я перестала пользоваться лифтом. Девятый этаж, ничего, ноги здоровые.

И ещё одно, самое мелкое, из-за чего я и решилась пойти к врачу.

Я поймала себя на том, что каждый вечер, приходя домой, первым делом иду на кухню и смотрю на дом напротив. Не для того, чтобы убедиться, что окна нет. А чтобы проверить, на месте ли оно.

Разница между этими двумя проверками — примерно вся моя жизнь.

В пятницу я записалась к психиатру.

* * *

Даниил Львович — хороший врач. Я говорю это без иронии, у меня к нему нет претензий, и то, что случилось, не его вина.

Ему за шестьдесят. Кабинет на первом этаже старого дома, окно во двор, на подоконнике фикус в горшке, надписанном пластырем: «Борис». Он записывает от руки в тетрадь и подчёркивает важное двумя чертами.

Я рассказала ему всё, ничего не смягчая. Про семнадцатую квартиру, про двадцать два окна, про взгляд, про лужу.

Он слушал, не перебивая, минут сорок.

Потом сказал:

— Марина, вы очень наблюдательный человек. Это ваша сила и ваша беда.

И объяснил. Внятно, спокойно, по пунктам. Что тревога умеет сама себе искать подтверждения. Что мозг достраивает недостающее и особенно любит достраивать в темноте. Что город действительно пустеет, но пустеет по причинам, у которых есть скучные экономические имена, и что паника в такие годы не редкость, а норма.

— То, что вы видите, — сказал он, — находится в вашей голове. Это не значит, что этого нет. Это значит, что мы знаем, где это искать.

Мне стало легче. Правда легче, впервые за месяц. Я даже вышла и купила фруктов.

Он выписал мне схему на три недели и назначил следующий приём на вторник, на шесть.

Уходя, я обернулась в дверях. Он стоял у окна и поливал Бориса из пластиковой бутылки.

Обычный вечер. Обычный двор за стеклом. Обычный старый доктор с фикусом.

* * *

Сегодня вторник.

Я пришла без десяти шесть, потому что прихожу всегда заранее.

На двери кабинета висела бумажка, приклеенная скотчем: «Приём отменён». Почерк не его — крупный, женский, второпях.

Регистратор сказала, что Даниил Львович сегодня не пришёл. Не позвонил, не предупредил. Сорок один год стажа, ни одного пропуска, а тут не пришёл.

Она произнесла это ровным голосом.

Тем самым, участковым.

Я вышла из здания, обошла дом и встала во дворе напротив его окна — первый этаж, третье слева, там, где фикус, там, где он стоял с бутылкой шесть дней назад.

Мне очень хотелось увидеть тёмное стекло. Я честно, изо всех сил хотела увидеть просто тёмное стекло и уйти домой, принять свою схему на три недели и спать.

Окно светилось розовым.

Ровно. Без глубины. Без комнаты.

Фикуса на подоконнике не было.

Я стояла и смотрела, нарушая первое правило, второе и, кажется, все остальные, потому что теперь это уже не имело значения.

Единственный человек, который говорил мне, что этого нет, сегодня не пришёл на работу.

А потом свет чуть подался ко мне — так же, как в первый раз, вниманием, без движения, — и я услышала за спиной, во дворе, как открылась дверь подъезда.

Дверь придержали.

Как делают, когда ждут, что ты войдёшь.