Глава 2. Три советника

Я не спала до рассвета, а когда он все же пришел, лежала и смотрела в потолочную балку, которую сама помогала тесать в двенадцать лет, и думала не про трон, не про Дорна и даже не про молот. Думала про одну фразу.

Она ведь тоже одному верила. Он ее и сдал.

К утру я вышла на двор, где отец уже седлал для меня чужую лошадь, слишком высокую и слишком спокойную для деревенской клячи, и спросила прямо, без разгона:

– Кто ее сдал?

Отец затянул подпругу.

– Не знаю.

– Не ври мне сегодня. Сегодня последний день, когда можно.

Он посмотрел на меня поверх лошадиной спины, и лицо у него было такое, какое бывает у человека, который двадцать лет носил в кармане острый гвоздь и наконец достал его.

– Она не назвала имени, Веся. Сказала только: тот, кому я показала перстень до Дорна. Больше ничего. Она умирала, а умирающие не всегда договаривают.

– До Дорна, – повторила я. – Значит, Дорна можно не бояться.

– Значит, кого-то другого можно бояться сильнее, – сказал отец. – Дорн хотя бы новый для тебя человек. А тот, второй, наверняка сидит там у трона давно и успел стать своим.

Он подтянул мне стремя, коротко, без нежностей, как учил держать молот в детстве, и добавил уже тише:

– Не говори им, что знаешь. Ни про перстень, ни про предательство. Пусть думают, что ты чистый лист. Чистому листу лгут ленивее.

Дорн ждал у ворот и, кажется, слышал последние слова, потому что, когда я подъехала, он не спросил, о чем был разговор, а сразу тронул коня, будто нарочно избавляя меня от необходимости врать в первый же час пути.

Дорога до столицы заняла девять дней, и на девятый я знала о своей новой стране больше, чем за двадцать лет о своей деревне, потому что деревню я просто жила, а страну мне пришлось выучивать, как чужой язык.

Дорн рассказывал не как придворный, а как человек, который однажды будет отвечать головой за то, что я чего-то не поняла.

– Скель, – говорил он на третий день, пока мы ехали через мокрый лес, – казначей. Он считает деньги так, как вы считаете удары молота: не потому что любит железо, а потому что от лишнего удара трещина. Он не убивал регента. Ему это невыгодно, он еще два месяца назад просил у Валуна больше золота на границу и не получил.

– А кому выгодно?

– Ойну и Вереку выгодно поровну. Разница в том, что Верек убил бы быстро и признался бы себе, а Ойн убил бы медленно и убедил бы себя, что это была воля богов.

– А тебе?

Он не улыбнулся, хотя я ждала, что улыбнется.

– Мне выгоднее всего, чтобы вы дожили до старости, госпожа. Остальное я объясню, когда вы перестанете спрашивать про мотив и начнете спрашивать про доказательства.

На седьмой день дорога вышла из леса, и я впервые увидела столицу издалека: серые стены, три ряда крыш один над другим, а над всем этим, на холме, дворец, сложенный из того же пепельного камня, что и печатка на моем перстне.

– Почему пепельный? – спросила я. – Камень же обычный, серый.

– После него нет ничего, – сказал один из девятки, худой парень по имени Тавр, у которого до этого за всю дорогу я услышала три слова. – Пепел это то, что остается, когда сгорело все остальное. Трон назвали так, потому что первый король взошел на него после того, как сжег собственную столицу, чтобы враг не взял ее целой.

– Веселая у меня семья, – сказала я.

– Веселая, – согласился Дорн. – Спросите потом у казначея Скеля про пепельный налог, если хотите послушать, как из хорошей истории делают скучную.

В город мы въехали в сумерках, через боковые ворота, и я заметила, что Дорн выбрал не главную улицу, а кривые проулки, где пахло рыбой и мокрой соломой.

– Прячете меня? – спросила я.

– Показываю, – ответил он. – Через главные ворота вас увидят все. Через эти вы увидите всех.

Дворец встретил меня не тронным залом, а маленькой комнатой без окон, куда меня отвели умыться и переодеть в темное платье, слишком узкое в плечах, потому что шили его на женщину худее и выше меня. Пока служанка затягивала шнуровку так, что я чуть не завыла, в дверь без стука вошел первый советник.

Скель оказался невысоким, лысым и очень опрятным человеком с руками, которые постоянно что-то делали: перебирали четки, поправляли манжету, разглаживали лист бумаги на весу, хотя разглаживать было нечего.

– Ваше высочество, – сказал он и поклонился ровно настолько, насколько положено, ни на волос больше. – Скель, казначейство. Позвольте сразу к делу, пока вас не увели к остальным. У меня для вас подарок и вопрос.

– Начните с вопроса, – сказала я. – Подарки я потом сама оценю, дареная лошадь тоже смотрится в зубы, если знаешь как.

Что-то в его лице чуть дрогнуло, будто он не ожидал такого ответа от дочки кузнеца.

– Вопрос: сколько стоит перековать сотню коней гвардии за один день?

Я удивилась, но ответила как есть.

– Смотря сколько кузнецов и сколько угля. У меня в деревне одна кузня и один горн, на сотню коней я бы за день не управилась и с помощниками, разве что подковы заранее ковать, а на месте только гнать по мерке.

– Именно, – сказал Скель с таким удовольствием, будто я решила ему сложную задачу. – А регент Валун в последний месяц жизни заказал перековку всей южной гвардии за три дня. Заплатил втрое против обычного. Я предупреждал его, что это расточительство. Он ответил, что торопится успеть до зимы.

– И что тут странного?

– Странно то, что южная гвардия зимой всегда стоит на месте, госпожа. Ей некуда торопиться перед зимой уже сорок лет. А вот перед войной торопятся.

Он положил передо мной лист с цифрами, ровными столбцами, и я, хоть и не сразу, но прочитала: расходы на оружие, на коней, на провизию, все за последний месяц жизни регента, все резко вверх, будто кто-то готовился не к празднику.

– Это ваш подарок? – спросила я.

– Это моя правда, – сказал Скель. – Дарю ее вам первой, потому что маршалу Вереку она невыгодна, а верховному жрецу Ойну неинтересна. Помните, кто дал вам цифры раньше остальных, госпожа. Цифры не врут. Врут только те, кто их читает.

Он вышел так же ровно, как вошел, и я осталась стоять в узком платье с листом в руках, думая, что первый советник, которого мне описывали как труса и скрягу, только что без всякой выгоды для себя предупредил меня о готовящейся войне.

Второй советник, Ойн, нашел меня уже в коридоре, по дороге в тронный зал, и от него пахло ладаном так сильно, что у меня зачесался нос.

– Дитя пепла, – сказал он вместо приветствия, и голос у него был мягкий, теплый, как у человека, который всю жизнь утешает чужое горе и давно перестал чувствовать свое. – Боги ждали вас двадцать лет.

– Боги, значит, не торопились, – сказала я. – А я торопилась в кузню каждое утро.

Он не обиделся, а даже как будто обрадовался.

– Вот это и есть настоящая наследница, – сказал он. – Дерзкая, живая, не испорченная дворцом. Регент Валун был человеком мудрым, но холодным, как и подобает регенту. Боги забрали его вовремя, чтобы освободить место для тепла.

– Вы рады, что он умер?

– Я рад, что все происходит по замыслу, – ответил он, все так же мягко. – Замысел не спрашивает у нас разрешения, госпожа, он просто исполняется. Ваше дело не бояться его, а довериться.

– А если я не верю в замысел?

– Тогда замысел все равно исполнится, – сказал Ойн с той же теплой улыбкой. – Просто вам будет тяжелее.

От него я ушла с ощущением, будто меня искупали в теплой воде и забыли предупредить, что вода не чистая.

Третьего советника, маршала Верека, я увидела уже в самом зале, и увидела раньше, чем он меня: высокий, широкий в кости, с седой щетиной и шрамом через бровь, он стоял у трона так, будто трон принадлежал ему, а не мне, и мерил меня взглядом, каким кузнецы мерят чужую поковку, прикидывая, сколько в ней брака.

– Значит, вот она, – сказал он не мне, а Дорну, стоявшему рядом со мной. – Дочь кузнеца.

– Наследница Пепельного трона, – поправил Дорн, и голос у него в этот раз был другим, тверже, чем со мной за все девять дней дороги.

– Наследница, которая, я слышал, взяла с собой молот вместо меча, – сказал Верек и наконец посмотрел прямо на меня. – Госпожа, я солдат простой, скажу прямо: мне нужна на этом троне не наследница крови, а тот, кто удержит границу. Кровь у вас правильная, я проверял. Хватка пока не видел.

– Хватку проверяют не разговором, – сказала я.

– Верно, – согласился он и вдруг, без предупреждения, кинул мне через весь зал что-то тяжелое, блестящее.

Я поймала на лету, обеими руками, не думая, чисто по кузнечной привычке ловить то, что летит в лицо. Это оказался кинжал в простых ножнах, увесистый, без всякого узора, рабочее оружие, а не церемониальное.

– Хорошая реакция, – сказал Верек. – Уже лучше, чем я ждал от кузнецовой дочки. Оставьте себе, госпожа. От меня подарков больше не дождетесь, я их не дарю дважды.

Он развернулся и ушел, ни поклонившись, ни попрощавшись, и Дорн у меня за плечом выдохнул так, будто до этого сдерживал дыхание всю встречу.

– Он груб, – сказала я.

– Он честен, – ответил Дорн. – Это в этом дворце куда более редкий товар.

Вечером, оставшись одна в отведенных мне покоях, слишком больших для одного человека и слишком холодных даже с растопленным камином, я разложила на столе три вещи: лист с цифрами от Скеля, кинжал от Верека и, немного подумав, свой перстень, который весь день носила на цепочке под платьем, чтобы не потерять в широком кольце на пальце.

Тот, кому я показала перстень до Дорна.

Я потерла печатку пальцем, дерево без листьев, и вдруг заметила то, чего не замечала раньше: с обратной стороны, там, где перстень касается кожи, было выбито второе, совсем мелкое клеймо, буква, а под ней три точки в ряд, как метка мастера на своей работе.

Я знаю такие метки. Каждый кузнец в наших краях ставит свою, чтобы через десять лет опознать собственную подкову по одной царапине.

Значит, у этого перстня был свой кузнец.

Значит, где-то в этом дворце, а может, и в этом зале, был человек, который однажды держал этот перстень в руках достаточно долго, чтобы поставить на него клеймо, и я не сомневалась ни секунды, что если найду это клеймо на чем-то еще, я найду и того, кого искала.

В дверь постучали. Я быстро спрятала перстень обратно под платье.

Это была служанка, немолодая, с уставшим лицом, которая принесла мне ужин и, ставя поднос, будто невзначай уронила взгляд на мою руку, туда, где только что была цепочка.

– Ваше высочество позволит завтра причесать вас к утреннему приему? – спросила она, и голос у нее был ровным, слишком ровным для простого вопроса.

– Позволю, – сказала я. – Как вас зовут?

– Ния, ваше высочество. Я причесывала еще вашу матушку.