Глава 2. Кто-то в коридоре

Я не обернулась.

Это было первое, что я сделала правильно за весь этот чудовищный вечер, но я не обернулась не из смелости. Я не обернулась, потому что мой мозг дал сбой, как старая швейная машинка, у которой заело нитку. В голове осталась одна-единственная мысль, бессмысленная, как аварийный маячок: если я не повернусь, этого не существует.

Вдох повторился. Тот же, из-за спины, и тот же, в трубке, — и я вдруг осознала, что это один и тот же звук. Один человек. Один динамик. У меня в ухе и у меня за плечом одновременно. Как из стереоколонки, где правый и левый каналы разнесло на два метра.

– Марина, – сказали из трубки. И из коридора. И, кажется, у меня от этого слова сели батарейки в пульте.

Я знала этот голос. Я знала этот голос так же хорошо, как звук собственного дыхания, как стук собственного сердца. Я слышала его в марте, когда он говорил «родная, я задержусь на смену», и в феврале, когда он шептал мне сквозь большую беду. Я слышала его последний раз четыре месяца назад, в кафе на третьем этаже, куда он забежал перекусить.

– Марина, не бойся. Только послушай меня.

Это был голос Марка.

Только Марк умер. Я стояла у двери, к которой он больше никогда не вернётся, и держала в руке телефон, в котором он больше никогда не должен был ответить. А в трубке — капало. Кап. Пауза. Кап. И я слышала, как мой собственный кран на кухне отвечает ему с той же секундной задержкой, будто ведёт с ним диалог.

– Я не сделал это, Марина. – Голос дрогнул, будто у него тоже сели батарейки. – Слышишь? Я не сделал это. Ты должна была знать. Ты должна была узнать первой, потому что я знал, что ты всё узнаешь. Я знал, что ты не остановишься.

Я наконец нашла в себе силы шевельнуться. Но я не обернулась к коридору. Я обернулась к кухне.

Кран капал. Раз в четыре секунды. И в трубке, с секундным опозданием, капало тоже. Я перевела взгляд с раковины на телефон, и тут до меня дошло то, от чего мне стало холодно в ладонях.

– Ты у меня дома, – сказала я. Это прозвучало не как вопрос. Потому что я уже знала. Я знала, что это не кран на моей кухне. Это его кран. Его раковина. Его кухня. Он был здесь, в моей квартире, и его микрофон стоял у моей раковины, пока я сходила с ума от пропущенных.

– Да, – сказал Марк. – Я у тебя дома. Я всегда был у тебя дома, Марина. Просто ты не замечала.

И тогда я обернулась.

В коридоре было темно. Коридор у меня короткий, шесть шагов от двери до прихожей, и там висит старое зеркало в деревянной раме, которое я так и не выбросила, потому что Марк его любил. Я обернулась, ожидая увидеть тень, силуэт, лицо — что угодно, что объяснило бы этот голос.

В коридоре никого не было.

Но зеркало было мокрым. От пола до середины, будто по нему стекала вода. И на зеркале, размытая, как надпись на запотевшем стекле после душа, стояла цифра.

Семнадцать.

– Вода идёт сверху, – сказал Марк в трубку. И, кажется, он больше не был у меня за спиной — голос стал тише, дальше, будто он отступал в глубину дома. – Они залили квартиру. Все три этажа. И они выключат воду завтра утром, чтобы заменить стояк. Ты поняла? Они выключат воду. У тебя будет до утра.

– Кто «они»? – спросила я. – Марк, ты мёртв. Я стояла у твоего гроба. Я держала тебя за руку, когда она была холодная, слышишь? Я похоронила тебя. Ты не имеешь права звонить мне в четыре часа утра и говорить про воду!

– Ты похоронила не меня, – сказал Марк. И в голосе его вдруг проступила та трещина, от которой у меня всегда замирало сердце, когда он был серьёзен. – Ты похоронила смену. Марина, ты похоронила мою смену.

И тут в трубке что-то щёлкнуло. Метроном сбился впервые за всю ночь — кап… кап-кап. Быстрее. И за секунду до того, как связь оборвалась, я услышала, как он сказал, уже не мне, а кому-то в комнате:

– Она знает. Нужно быстрее.

А потом была тишина. Настоящая. Пустая. И мой кран на кухне вдруг перестал капать — впервые за полгода. Я стояла в темноте коридора перед мокрым зеркалом, на котором цифра «семнадцать» уже начала стекать вниз, и понимала, что у меня есть ровно до утра, чтобы узнать, что именно я похоронила в марте.

Я подняла телефон, чтобы набрать соседа сверху, того самого, который сказал «не перезванивай».

На экране высветилось сообщение. Одно слово, без имени отправителя, без номера, будто оно вылупилось из самого телефона:

«Не открывай дверь. Они уже внутри».

И в тот же миг за моей спиной, в глубине квартиры, где за полгода никто никогда не включал свет, лениво, как зевок, скрипнула половица.