Глава 3. То, что он прятал

Совет директоров заседал за закрытыми дверями почти три часа.

Аля сидела в приемной, и с каждой минутой в животе холодело сильнее. Сквозь матовое стекло были видны только силуэты. Они двигались, наклонялись друг к другу, разводили руками. Один силуэт, прямой и неподвижный, стоял у окна с самого начала и не сел ни разу.

В пять минут шестого из зала вышел член совета от банка, грузный человек в подтяжках, и попросил воды. Аля налила.

— Спасибо, деточка, — сказал он и добавил, ни к кому не обращаясь: — Ну и цирк.

В двадцать минут шестого вышли двое покурить на лестницу. Проходя мимо, один говорил другому:

— ...ну, если бумаги настоящие, тут не в увольнении дело. Тут статья.

Дверь на лестницу закрылась.

Аля посидела минуту, глядя на матовое стекло, потом достала телефон.

«Кать, у вас там что-нибудь слышно?»

Ответ пришел через десять секунд, как всегда.

«У нас тут дурдом. Мой с обеда бегает как ужаленный. Аль, а у вас правда совет собрали?»

«Правда».

«А из-за чего?»

Аля посмотрела на экран.

Ей хотелось написать все. Что она сидит тут третий час, что у нее болит спина от стула, что человек за матовым стеклом стоит там не садясь и что она почему-то боится за него так, как не боялась ни за кого и никогда. Что она вообще ни разу за три года не боялась ни за кого на работе, потому что на работе не боятся, на работе делают.

Она набрала: «Не знаю. Что-то по старому контракту».

Стерла.

Набрала: «Понятия не имею, я в приемной сижу».

Отправила.

«Ясно», написала Катя. «Ты держись там».

Аля убрала телефон и до самого конца больше на него не смотрела.

Без пятнадцати семь ей позвонили из бухгалтерии и спросили, подписывать ли платежку на аренду, раз генерального, возможно, завтра не будет. Аля сказала, что генеральный будет. Голос на том конце помолчал и сказал: «Ну-ну».

В без четверти семь из зала вышла женщина.

Аля видела ее в компании раза три и всегда издалека: высокая блондинка в строгом костюме, начальник юридического отдела, из тех, кто здоровается со всеми одинаково ровно. Она несла папку прижатой к груди, двумя руками, как носят младенцев и дорогие вещи.

У стола Али она остановилась.

— Вы новый ассистент? — спросила она.

— Да.

— Как вас зовут?

— Алевтина Сергеевна.

— Красивое имя, — сказала женщина. — Редкое. Держитесь, Алевтина Сергеевна. Сегодня будет тяжелый вечер.

Она улыбнулась, коротко и почти ласково, и пошла к лифту, и на этом бы все и кончилось, если бы Аля не заметила одну мелочь. Из папки, прижатой к груди, торчал уголок листа с синим оттиском штампа юридического отдела. Она несла папку в зал, а не из зала. Она заходила туда что-то отдать и вышла раньше всех.

В семь часов двери наконец открылись.

Из кабинета вышел Полторацкий. Вечно улыбчивый, вечно скользкий, он шел последним, придерживая дверь для остальных, как гостеприимный хозяин. Проходя мимо, задержался у ее стола.

— Собирайте его вещи, милочка, — бросил он вполголоса, и в улыбке была неприкрытая радость. — И свои заодно. Ассистенты уходят вместе с боссами.

— Мне идти прямо сейчас или можно дописать протокол?

Полторацкий засмеялся. Ему было по-настоящему смешно.

— Вот за это вас и держат, — сказал он. — Уверяю вас, не за красивые глаза. Красивые глаза у нас в третьем корпусе на проходной сидят, и им платят двадцать восемь тысяч. — Знаете, у меня в приемной сидит девочка, ваша, кстати, подруга. Славная. Кофе носит и молчит. С такими проще, честное слово.

Он наклонился ближе.

— Я вас возьму, Алевтина Сергеевна. После. Я не злопамятный.

И ушел, насвистывая.

Аля дописала протокол. Строчки шли ровно, буквы получались круглые и аккуратные, и только на третьей странице она заметила, что уже минуту водит ручкой по одному и тому же месту.

Аля вошла без стука.

Дамир стоял у стеклянной стены, спиной к двери, глядя на город. Пиджак на спинке кресла, галстук ослаблен. Снова тот, ночной, настоящий. На столе перед ним лежала раскрытая папка, и Аля с порога увидела, что это копии платежек, много, веером, с желтыми наклейками на полях.

— Что происходит? — спросила она.

Он не обернулся.

— Три года назад я закрыл убыточный проект, — произнес он ровно. — Чтобы спасти компанию, пришлось разорвать контракт, на котором настаивал мой отец. Он был основателем. Он не простил.

— И это все?

— Нет. — Дамир помолчал. — Полторацкий нашел бумаги и подал их так, будто я вывел деньги. Сто девяносто миллионов, аккуратно, восемью траншами, через подрядчика. Завтра будет внеочередное собрание акционеров. Меня попытаются снять.

Аля молчала.

Она смотрела ему в спину, на белую рубашку, на то, как между лопатками ткань чуть натянулась, потому что он держал руки в карманах и от этого плечи шли вперед. И вдруг поняла все разом: и лед, и дистанцию, и почему он не ест до трех, и почему архив нельзя было передать хозяйственникам. Одиночество человека, которому нельзя доверять ни одной живой душе, потому что каждая продаст. Не из злобы. Просто продаст.

— А деньги? — спросила она. — Эти сто девяносто ушли или нет?

— Ушли, — сказал он.

— Куда?

— Обратно в компанию. Через займы. Так была устроена схема: подрядчик получал подряд, возвращал деньги в оборот, а разницу забирал себе. — Он наконец повернулся. — Я разорвал контракт, когда понял. Отец считал, что я рушу дело его жизни из амбиций. Я не смог ему объяснить, кто именно строил эту схему, потому что доказать я тогда не мог, а обвинить, не доказав, значило потерять его совсем.

— А сейчас можете доказать?

— Нет.

Он сказал это спокойно, и от спокойствия у Али похолодели ладони.

— У меня нет доказательств, — повторил он. — Оригинал протокола, где отец сам завизировал разрыв, исчез. Без него я вор. Есть только моя подпись под расторжением. Один человек, одно решение, никакого согласования. Это ровно то, как выглядит хищение.

— Он умер два года назад, — сказала Аля. — Я видела в уставных документах.

— Да.

— Вы помирились?

Дамир посмотрел на нее.

— Он позвонил мне четырнадцатого марта вечером, — сказал он. — Сказал два слова и положил трубку. Больше мы не разговаривали. Я приезжал в больницу дважды, оба раза он спал, и оба раза мне сказали, что он просил не будить.

Он взял со стола перьевую ручку, повертел ее в пальцах и положил обратно.

Ручка была тяжелая, темного дерева, с потертым колпачком. Аля видела ее каждый день по двадцать раз и ни разу не подумала, чья она.

— Это его? — спросила она.

— Его. Мне отдали в больнице вместе с часами и очками. Часы я не ношу, очки выбросил, а эта пишет.

— Он и подпись мою узнал бы из тысячи. Он меня этому учил. Нажим, говорил, это единственное, что нельзя подделать.

Аля медленно опустилась на стул.

В голове что-то щелкнуло.

Три недели назад, разбирая старый архив в подвале, тот, что он поручил ей лично, никому больше не доверив, она носила туда стопку папок. Он сам вынес их из кабинета и поставил ей на стол: «Уберите вниз, к остальным». Она не читала. Ассистент не читает то, что ему велено убрать.

Но одну она запомнила.

Синяя, с золотым тиснением по корешку, тяжелая. Уголок листа торчал наружу, и на нем была виза, сделанная от руки. Синими чернилами. Которыми в этой компании расписывался только один человек, и он умер два года назад.

— Дамир, — сказала она, и голос дрогнул. — Кажется, я знаю, где протокол.

Он застыл.

— Ты уверена?

— Я сама его туда уносила. Вместе с теми папками, которые вы мне дали.

Что-то произошло с его лицом. Он опустил глаза, на долю секунды, и Аля отметила это машинально, тем самым счетчиком, который щелкал у нее внутри на переговорах, и тут же забыла, потому что он поднял голову, и на его лице была надежда. Настоящая, беззащитная, какой она не видела у него ни разу.

Он пересек кабинет в два шага.

Взял ее лицо в ладони. Не как босс, не осторожно, а так, будто она была единственным, что удерживало его над пропастью.

— Если ты права, — прошептал он, — ты спасаешь меня. А если ошибаешься, я утащу тебя за собой. Ты понимаешь это? Тебя вызовут вместе со мной, тебя будут спрашивать, что ты носила в подвал и по чьему распоряжению, и ни один следователь не поверит, что ассистент не читает то, что уносит. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Ты три года шла на этот этаж.

— Три года и двадцать девять дней, — сказала Аля.

— Еще можешь уйти. — Он смотрел ей в глаза. — Полторацкий возьмет тебя к себе, я слышал.

— Он мне уже предложил. Пятнадцать минут назад.

— И?

— И я спросила, можно ли сначала дописать протокол.

— Тем более.

Аля накрыла его руки своими.

Три года дистанции. Двадцать три дня брони. Один сантиметр в машине. Все сгорело за одну секунду, и она даже не заметила, в какую именно.

— Я никуда не уйду, — сказала она.

И тогда он наклонился и поцеловал ее. Там, за стеклянной стеной, на виду у ночного города, у миллиона чужих окон.

Мир опрокинулся. Отчеты, иерархия, завтрашнее собрание, две минуты опоздания, «Дамир Ильич», все исчезло. Осталось только его дыхание на ее губах, ладонь у нее на затылке и колотящееся сердце, которое она слышала где-то в горле.

Настольная лампа мигнула.

За стеклом бесшумно погасли окна, одно за другим, целым этажом сразу: в соседней башне тоже закончился рабочий день.

А внизу, в темном подвале архива, за железным шкафом, стоял сейф с кодовым замком.

И он был пуст уже шесть часов.