Без названия
С одной стороны из‑за поворота вышла женщина лет шестидесяти пяти, в длинном льняном платье, скроенном просто, но ладно. Поверх платья — передник, на плечах — платок, который по размерам был ближе к шали, чем к косынке. Коса, толстая и тугая, лежала венцом вокруг головы, словно корона из тёмного льна с проседью. В руке она держала берестяной короб, а взгляд у неё был хозяйский, цепкий: она шла по грибы и знала, что лес не любит ни суеты, ни лишних звуков.
С другой стороны, по той же тропе, только будто по асфальту невидимому, шла другая женщина — тоже шестидесяти с хвостиком лет. Её льняное платье было свободного кроя, с асимметричным подолом и крупными деревянными пуговицами на груди. На ногах — лёгкие кроссовки. Рыжие, конечно, крашеные, волосы были коротко стрижены и едва прикрывали уши (а что? И удобно, и практично, и не нужно долго возиться). Руки у неё были ухоженные, кожа мягкая, а на ногтях — остатки старого бесцветного лака. В руках она держала плетёную сумку «под корзину», в которой именно в этот момент тихо завибрировал телефон.
Они заметили друг друга одновременно…
Женщина из «средневековья» остановилась первой. Она прищурилась, будто проверяя, не морок ли это, и подумала: «Платье вроде льняное, как у наших, но как‑то странно скроено, не по‑свойски. А волосы…» Она невольно коснулась своего затылка, словно проверяя, на месте ли её женская гордость и краса.
— Ты чья будешь? — спросила она строго. — Что с волосами? Тифозная? И почему без покрова? На солнце голову напечёт, а потом головные боли замучают.
Женщина из нашего времени замерла, чувствуя, как слова эти падают в тишину, тяжёлые и непривычные. «Тифозная» она поняла, а вот тон… такой, каким в её детстве бабушки разговаривали с чужаками — с осторожностью и достоинством.
— Простите… — начала она, и голос её прозвучал чуть выше обычного, будто оправдываясь. — Я… в санаторий приехала… отдохнуть… и… просто привыкла стричься коротко. Удобно. В общем… я не знала, что тут так не принято.
Она хотела добавить: «Я из другого…», но слова «мира и времени» застряли в горле. Слишком дико.
Та, другая, покачала головой, но в глазах у неё мелькнуло любопытство.
— Платье‑то льняное, — проговорила она, чуть смягчаясь. — Это ладно. Лён — он честный материал. Но вот пуговицы… вроде деревянные, а пришиты как‑то… не по‑людски. И подол косой. Это моды такие?
— Да, — кивнула женщина из нашего времени, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. — Сейчас так носят. Просто, свободно… чтобы двигаться легко.
Она невольно опустила взгляд на кроссовки, потом снова подняла глаза.
— А у тебя… — она запнулась, подбирая слово, чтобы не прозвучало как насмешка. — Коса красивая. Как корона.
Женщина из прошлого хмыкнула, но уголки губ дрогнули в полуулыбке.
— Коса — она не для красоты, — сказала она уже мягче. — Она чтобы волосы не мешали, а платок — чтобы пыль не садилась, да чтобы люди не пялились.
— У меня такого нет, — тихо сказала вторая, проводя ладонью по своим коротким волосам. — Мне… проще: Фен, шампунь, пять минут — и готово.
— Фен? — переспросила первая, нахмурившись. — Это что за зверь?
Та из будущего чуть покраснела, понимая, что не то сказала.
— Это… Эл... Эм... прибор такой. Горячий воздух гоняет. Чтобы волосы сушить.
— Воздух гоняет… — повторила первая, покачав головой. — У нас ветер сам сушит да гоняет. После баньки выйдешь… Он тебя овеет… Стоишь, ловишь лицом струи воздуха и мокрые пряди руками перебираешь, чтобы дать волосам протряхнуть, а потом у печи уже вычёсываешься да заплетаешься. И ничего, живы.
— Я уже и забыла, что волосы сами могут высохнуть, — усмехнулась рыжеволосая.
Они стояли друг напротив друга, и между ними висела неловкость, как тёплый пар над свежей выпечкой.
Потом женщина из прошлого вздохнула, опустила короб, скинула с плеч шаль и, постелив её на траву, села на край, рукой похлопала рядом с собой, приглашая незнакомку:
— Ну, садись, коли не боишься. Расскажи мне про свой фен, про свои платья… А я тебе про тесто расскажу, как оно заводится да дышит, и про то, как по росе босиком ходить надо, пока ноги помнят землю.
И женщина из нашего времени села рядом, осторожно, будто боясь спугнуть этот миг. Она вытащила из сумки яблоко — блестящее, вощёное, из супермаркета.
— Угощайся, — протянула его собеседнице.
Та взяла, повертела в мозолистых пальцах, понюхала.
— Пахнет… не как у нас. Слаще. И кожица гладкая, будто воском натёрта.
— Оно из магазина, — объяснила вторая. — Их там много. На полках.
— Много яблок… — повторила первая, и в голосе её прозвучало что‑то вроде благоговения. — У нас они на ветках… Мы, конечно, стараемся их уберечь, но очень много червивых… Поэтому и сразу режим, чтобы проверить, в варенье, на сушку… А тут… Словно только с дерева…
Они помолчали. Потом первая откусила кусочек, пожевала, кивнула.
— Неплохо. Но наше, с нашего дерева, всё равно лучше. Пусть с кислинкой, но духмянее… Что ли…
И вдруг они обе рассмеялись — негромко и искренне, потому что поняли друг друга без лишних слов.
А потом заговорили. Про детей и внуков, про боль в коленях и про то, как тяжело носить воду, и про то, как трудно бывает выбрать между долгом и желанием. Про то, что платья могут быть разными, а заботы у женщин в любом веке похожи.
Через час, когда солнце уже добралось до зенита, они разошлись каждая в свою сторону тропы. Одна пошла туда, где за околицей дымились трубы в избах и пахло хлебом. Другая — туда, где её ждал город, телефон и чашка остывшего чая.
Но обе запомнили эту встречу. Потому что иногда, чтобы почувствовать связь времён, достаточно просто посидеть на траве, поделиться яблоком и понять: хоть платья и разные, а женщины — всё те же.