Глава 3. Кто трогал ночью

Доказать он ничего не мог, и это его страшно раздражало.

Нить была свежая, но на ней не было подписи. Артефакт не хранил, кто к нему прикасался, потому что за полтораста лет никому не пришло в голову, что это важно. Ни книги посещений, ни замка, ни свидетелей. Кто угодно из совета мог зайти в палату в любую ночь, и никто бы не заметил, потому что все они ходили туда каждый день.

Тайра предложила расспросить послушников. Игорь отказался.

– Почему?

– Потому что мы начнем искать виноватого, и через неделю тут все будут доносить друг на друга, а сфера как показывала картинки, так и будет показывать. Виноватый мне не нужен.

– А что нужно?

– Чтобы это не повторилось. Это разные задачи, Тайра, и вторая сильно сложнее.

Нить он не тронул. Двое суток ходил вокруг и не тронул, хотя убрать ее было делом получаса.

Тайра не выдержала на третий день.

– Почему вы не чините? Люди приходят каждый день, им показывают ерунду, вчера мужику из Соленого показали его сгоревший дом, он ушел белый весь.

– Знаю. Я велел пока никого не пускать.

– Так почините!

Игорь сел на край каменного основания.

– Слушай внимательно, я объясню один раз, а ты потом будешь объяснять другим лет тридцать. Я могу убрать эту нить сегодня к вечеру. Сфера заработает. Через два месяца, или через полгода, или через десять лет кто-нибудь опять придет ночью и опять что-нибудь вплетет. И тогда, может быть, тут уже не будет ни меня, ни тебя, а будет проситель, которому покажут картинку, и все начнется сначала.

– И что?

– А то, что полтораста лет назад было ровно так же. Ты понимаешь? Я все это время думал, что тогда мастер ошибся. Что он второпях чинил одно и сломал другое. А теперь я думаю по-другому. Я думаю, что он не ошибся. Я думаю, что он тоже пришел ночью и что-то поправил, из самых лучших побуждений, и никому не сказал, потому что не хотел объяснять. И сфера сломалась не от кривых рук. Она сломалась от того, что тут можно молча трогать.

Фарель пришел к нему сам, на четвертую ночь.

Игорь сидел в приемной, при одной свече, и перекладывал таблички на стене, потому что руки требовали занятия. Старший маг вошел без стука, встал у двери и долго не садился.

– Вы нашли, – сказал он наконец.

– Нашел.

– И не пришли ко мне.

– А зачем? Вы бы все равно пришли сами. Вы ходили в палату каждый день, а последние четыре не приходили ни разу. Это, знаете ли, тоже своего рода запись в книге посещений.

Фарель сел. Он был очень старый, Игорь только сейчас это по-настоящему заметил: не величественный, а именно старый, с трясущимися кистями рук, которые он держал на коленях, чтобы не было видно.

– Я не портил его, – сказал он.

– Я знаю. Вы его улучшали.

– Не смейте.

– Я не смеюсь, – сказал Игорь. – Я серьезно. Я двенадцать лет разбираю чужой код, и знаете, что я вам скажу? Половина настоящих катастроф начинается словами «я просто немного улучшил». Никогда не начинается со зла. Всегда с улучшения.

Фарель молчал долго.

– Оно исполняет любую просьбу, – сказал он наконец. – Вы это понимаете? Любую. Приходит крестьянин и просит дождя. Хорошо. А завтра придет тот, кто попросит смерти соседа, и оно исполнит, потому что намерение будет чистым, он же искренне хочет. Полтораста лет оно было сломано, и это было ужасно, но это было безопасно. А вы его починили за три часа и ушли спать.

– Это правда, – сказал Игорь.

– Что?

– Правда. Я его починил и ушел спать. И вы правы, я не подумал о том, о чем подумали вы. Я вообще не думал, кто и о чем будет просить, я думал только о том, что ветка закольцована, а закольцованную ветку надо расцепить. Это моя ошибка, и она серьезная.

Фарель явно ждал не этого и на секунду растерялся.

– Тогда вы понимаете, зачем я...

– Понимаю. И все равно вы сделали чудовищную глупость, магистр, и сейчас я объясню какую. Не потому, что вы добавили проверку. Проверка нужна, вы совершенно правы, ее надо было добавить, я сам должен был об этом подумать. Вы сделали три другие вещи.

Он поднял палец.

– Первое. Вы сделали это молча. Никто не знал. Я неделю искал, откуда взялась нить, и почти неделю в палату никого не пускали. Если бы вы просто сказали, мы бы потеряли час.

Второй палец.

– Второе. Вы сделали это сразу начисто. Не на копии, не на чем-то маленьком, а прямо на единственном работающем артефакте, к которому в тот же день пришли живые люди. Вы даже не проверили, что получится, потому что проверить было негде.

Третий.

– И третье, самое плохое. Вы написали условие не про то, про что думали. Вы думали «отсекать злые просьбы», а написали «пропускать только совет». Это, магистр, вообще не одно и то же, и я вам легко докажу: в совете тоже есть люди. Люди со злыми просьбами бывают в любом собрании, включая ваше. Ваша нить не защищает от зла. Она защищает от чужих.

Фарель сидел, глядя в пол.

– Я не так задумывал.

– Я знаю. Никто никогда не задумывает так, как получается. Именно поэтому написанное надо показывать другому человеку до того, как оно заработает.

– И что вы сделаете? – спросил старик. – Пойдете в совет?

Игорь потер лицо ладонями. Была глубокая ночь, и он третьи сутки почти не спал.

– Пойду. Но не с вами. С правилами.

Правил он написал шесть, и первые три совет принял почти без спора, потому что они выглядели скучно и безобидно.

Книга у входа в палату: всякий, кто входит, пишет имя, время и зачем. Даже если просто посмотреть. Особенно если просто посмотреть.

Замок и два ключа, у Кемба и у дежурного, и оба ключа выдаются под запись.

Журнал изменений: любое вмешательство в артефакт заносится в отдельную книгу словами, понятными не только тому, кто вмешивался. Что было, что стало, зачем, кто.

Четвертое правило вызвало скандал.

– Никакого изменения без второй пары глаз, – сказал Игорь. – Тот, кто делает, показывает тому, кто не делал, до того как. Второй не обязан быть умнее. Второй обязан быть другим.

– Вы предлагаете, чтобы старший совета отчитывался перед младшими? – возмутился кто-то.

– Я предлагаю, чтобы старший совета показывал свою работу кому угодно, кто способен спросить «а что будет, если попросит не маг». Это не отчет. Это просто второй человек. Я двенадцать лет отдавал свою работу на проверку людям вдвое младше меня, и, поверьте, ни разу не умер от этого.

Пятое правило было дорогим, и на нем Игорь бился три недели.

Он потребовал сделать вторую сферу. Маленькую, слабую, ни на что не годную, простую копию структуры без силы, на которой можно ломать что угодно.

– Зачем нам бесполезный артефакт? – спросил кто-то из совета.

– Затем, чтобы все, что вам придет в голову сделать с полезным, вы сначала делали с бесполезным. Он для того и бесполезен. Он существует, чтобы его портили.

Малую сферу отлили за два месяца, и Тайра, которой ее отдали в полное распоряжение, сломала ее одиннадцать раз за первую неделю, после чего пришла к Игорю совершенно счастливая и сказала, что теперь понимает про закольцованные ветки все.

Шестое правило было про откат, и его Игорь считал самым важным, а совет самым скучным.

– Любое изменение должно быть таким, чтобы его можно было вернуть обратно. Если вы не знаете, как вернуть, вы не имеете права начинать. Это не трусость. Это единственное, что отличает работу от подвига.

Нить Фареля он снял на глазах у всего совета, среди бела дня, и заменил на другую, которую они писали вчетвером три дня: Игорь, Фарель, Тайра и молодой маг из архива, которого позвали именно потому, что он ничего не понимал в артефактах и мог задавать глупые вопросы.

Глупые вопросы, как выяснилось, стоили дороже всего. Именно архивный маг спросил, что будет, если человек попросит о хорошем для себя и о плохом для другого одной фразой, и они переделывали проверку еще полтора дня.

Новая нить не спрашивала, кто просит. Она спрашивала, будет ли от исполнения прямой вред человеку, который об этом не просил. Если да, сфера отвечала отказом. Не картинкой, не туманом, а простым внятным отказом, который Игорь настоял сформулировать словами, а не образом.

– Отказ должен быть понятным, – объяснял он. – Хуже сломанного только то, что вроде работает, но непонятно как.

Первую запись в журнале изменений сделал Фарель. Ему предложили, и он согласился, и Игорь потом еще долго с уважением вспоминал, как старик писал ее почти час, перечеркивая и начиная заново.

Запись вышла такая:

«В ночь на четырнадцатый день месяца жатвы мною, Фарелем, старшим совета, в Сердце Ветвей добавлено условие, отделяющее просителей из совета от прочих. Сделано без ведома совета, без проверки, без возможности отменить. Причина: страх, что артефакт исполнит злую просьбу. Последствие: шестьдесят три дня артефакт отвечал простым людям пустыми образами. Условие снято. Взамен принято другое, составленное вчетвером. Записано мною для того, чтобы тот, кто придет после, знал, что так делать нельзя, и знал это от того, кто так сделал».

Кемб переписал запись в трех копиях и одну повесил в приемной, на пятый крючок, где раньше висела справка.

Должность Игоря переименовали в конце того же года, после долгого спора, потому что «консультант по артефактам» никого не устраивало, а его собственный вариант никак не переводился на местный язык.

В указе написали: «смотритель порядка при вещах силы».

Игорь прочитал, хмыкнул и сказал Тайре, что за двенадцать лет его называли по-разному, но «смотритель порядка» это, пожалуй, лучшее, что он видел, потому что в этих трех словах наконец нет ни одного упоминания того, что он якобы что-то чинит.

– А вы не чините?

– Чиню, конечно. Только это не работа, а следствие. Работа в том, чтобы через полтораста лет кто-нибудь, глядя на нашу сферу, не сказал то же самое, что сказал я, когда увидел ее в первый раз.

– А что вы сказали?

Игорь подумал, стоит ли переводить это на местный язык, и решил, что не стоит.

– Я сказал, что тут явно кто-то торопился и никому ничего не написал, – ответил он. – Примерно так. Литературно.