Глава 2. Очередь заявок

Слух о том, что при совете завелся человек, который чинит сломанное, разошелся по стране за пять недель, и на шестой Игорь понял, что влип.

Заявки шли мешками. Буквально мешками: из провинций письма привозили в холщовых мешках и вываливали в углу приемной, где они лежали кучей до тех пор, пока кто-нибудь не наступал.

Он посчитал за один вечер. Получилось четыреста с лишним обращений, накопленных за месяц, из которых прочитано было около семидесяти, отвечено на двенадцать, а сделано ноль.

– И как вы с этим работали раньше? – спросил он у архивариуса Кемба, тощего старика, который заведовал приемной, а на деле заведовал в основном тем, чтобы кучу не разносило сквозняком.

– Раньше их не было.

– Совсем?

– Раньше всем было известно, что артефакты не чинят, – объяснил Кемб с достоинством. – Поэтому и не писали. А теперь известно, что чинят. Вот и пишут.

Игорь молча посмотрел на кучу и вспомнил свой первый месяц в конторе, когда ему выдали доступ к почте техподдержки и сказали разгребать, а там лежало восемьсот непрочитанных.

Ощущения были ровно те же, и это почему-то успокаивало.

Первое, что он сделал, это выпросил у совета стену.

Не комнату, не денег, не помощников. Стену. Длинную глухую стену в приемной, на которой он велел вбить четыре ряда крючков и повесил над рядами четыре дощечки с надписями: «Пришло», «Разбираю», «Чиню», «Готово».

Каждая заявка получала свою табличку. Номер, откуда, в двух словах суть. Табличка вешалась на крючок и переезжала слева направо.

Совет магов пришел смотреть в полном составе. Стояли, молчали, потом кто-то спросил:

– А в чем магия?

– Ни в чем. Это доска.

– И зачем она?

– Затем, что теперь всякий, кто зайдет в эту комнату, за пять секунд увидит, сколько у нас работы, сколько уже делается и сколько сделано. И я в том числе. Раньше это знал только я, и то приблизительно, а куча в углу знала лучше меня.

Больше всего споров вызвал не порядок, а очередность.

Первую неделю таблички вешали как придет. На второй Игорь пересобрал все четыреста, и вышло у него не по времени, а по-другому.

– Смотрите, – объяснял он вечером Тайре, младшей волшебнице, которую совет приставил к нему в помощницы с явным намерением приглядывать. – Вот заявка. Мельничные жернова в Осоке, зачарованы на самоход, встали. Деревня триста человек, муку теперь возят за два дня. Это сколько людей и как сильно?

– Триста. И сильно.

– Вот. А вот вторая: у баронессы Мереш перестало работать зеркало, которое показывало ее в лучшем свете.

Тайра фыркнула.

– Не смейтесь. Ей правда обидно. Просто это один человек и не смертельно. – Он повесил табличку с жерновами выше. – Правило простое: сначала то, что бьет по многим и не имеет обхода. Потом то, что бьет по многим, но обход есть. Потом остальное. И, Тайра, самое главное: этот порядок должен быть написан на стене, а не жить у меня в голове.

– Почему?

– Потому что пока он в голове, каждый обиженный будет думать, что я его задвинул, потому что он мне не нравится. А когда он на стене, обижаются уже на правило. На правило обижаться скучно, оно не отвечает.

Из первых ста разобранных заявок сломанными оказались тридцать одна.

Остальные шестьдесят девять Игоря сначала озадачили, потом развеселили, а потом он понял, что вернулся домой.

Посох старосты из Три Ручья, который «работал только по четвергам», работал прекрасно всю неделю. Просто староста, единственный в деревне грамотный, брал его в руки исключительно по четвергам, когда ходил в управу, а в остальные дни посох стоял в сенях, и жаловались на него соседи, которым он в руках не отзывался вовсе, потому что был привязан к владельцу.

Амулет от простуды у вдовы Ланны честно снимал простуду с владельца и перекладывал ее на ближайшего человека. Так и было задумано полтораста лет назад, о чем имелась надпись по краю, которую никто не читал, потому что она была на старом наречии. Вдова носила амулет в церковь.

Ворота замка Ирн открывались только тем, кто уже внутри. Тут Игорь неделю бился, пока не сообразил проверить, что вообще считается «внутри». Оказалось, границу зачарования сто лет назад провели по старой стене, а новую стену построили дальше, и весь двор, включая ворота, технически оказался снаружи. Ворота работали идеально. Просто они честно не пускали никого во двор, который не считали двором.

– Это не поломки, – сказал он Тайре, когда та в третий раз за день переспросила, почему он опять смеется над чужой бедой. – Это разрыв между тем, как сделано, и тем, как люди думают, что сделано. У нас таких было три четверти всех обращений. Три четверти, Тайра. Люди не врут и не глупые. Просто никто никогда не написал им, как оно работает.

– Так напишите.

Игорь замер с табличкой в руках.

– Знаешь, – сказал он, – вот за это тебя точно надо повысить.

Так появилась пятая дощечка на стене, которую Кемб потом называл главным нововведением века, а Игорь про себя звал справкой. Он завел большую тетрадь, куда записывал каждый разобранный случай в трех строках: что жаловались, что оказалось на самом деле, что делать. Копии переписывали и рассылали по управам.

Через два месяца поток заявок из провинций упал вдвое.

Тридцать один настоящий случай он разбирал по одному и тому же порядку, который повторял Тайре так часто, что она начала договаривать за ним.

– Первое?

– Повторить, – говорила Тайра.

– Зачем?

– Потому что если я не могу сломать его сама, я не пойму, что чиню.

– Второе?

– Сузить. Отключать по одной части, пока не останется самая маленькая, на которой еще ломается.

– Третье?

– Менять по одной вещи за раз.

– И почему?

– Потому что если поменять три и заработает, я не буду знать, какая из трех помогла, и в следующий раз буду менять все три опять.

– Умница. А четвертое?

Тут Тайра всегда сбивалась, потому что четвертое было не про артефакты.

– Записать, – подсказывал Игорь. – Что было, что сделал, почему. Не для меня. Для того, кто придет сюда через сто пятьдесят лет и будет смотреть на мою работу так же, как я смотрел на Сердце Ветвей.

Само Сердце Ветвей за эти два месяца стало, пожалуй, самой уважаемой вещью в стране.

Его перенесли из зала совета в отдельную палату, поставили на каменное основание и завели порядок: три просителя в день, по записи, каждый запрос заносится в книгу. Дождь для полей. Заживление старой раны. Указание, где искать пропавшую отару. Ничего громкого, ничего чудесного, просто вещь, которая наконец делает то, что должна.

Игорь заходил туда раз в неделю, клал ладонь на холодный металл и слушал гул. Гул был ровный. Он и сам не мог объяснить, зачем это делает, но в прежней жизни точно так же по понедельникам открывал графики нагрузки, хотя все и так работало.

Фарель заходил чаще.

Старший маг вообще странно вел себя все эти два месяца. На людях он держался прежним: сухой, надменный, в разговорах с Игорем цедил через раз. Но Игорь несколько раз замечал его в палате Сердца в неурочное время, и однажды они столкнулись там в сумерках, и Фарель посмотрел на него так, будто его застали за чем-то.

– Проверяю, – сказал старший маг.

– Я тоже.

– Мне не нужно ваше разрешение, чтобы находиться здесь.

– Я и не спрашивал, – сказал Игорь и ушел, потому что спорить со стариками, которых обошли на их же поле, дело безнадежное.

На шестьдесят третий день после починки в приемную прибежал послушник из палаты и сказал, что Сердце опять сбоит.

Игорь дошел за четыре минуты.

В палате было человек десять и одна женщина в дорожном платье, растерянная до слез. Она просила о простом: чтобы муж, ушедший с обозом, вернулся домой. Сердце ответило.

Оно ответило картинкой, короткой и совершенно ясной, как оно теперь всегда отвечало на просьбы, которые нельзя исполнить прямо: женщина увидела мужа на дороге, идущего обратно, и в тот же миг увидела, как в доме за ее спиной гаснет очаг.

– Что это значит? – спрашивала она. – Что это значит, скажите мне?

– Ничего это не значит, – сказал Игорь. – Это старая болезнь. Мы ее уже лечили один раз.

Он сел рядом со сферой и просидел возле нее до глубокой ночи, а потом еще весь следующий день, и то, что он выяснил, ему очень сильно не понравилось.

Его собственная починка была на месте. Он проверил три раза, ощупывая ту самую ветку, которую расцепил два месяца назад: она шла ровно туда, куда он ее направил, никем не тронутая.

Но рядом с ней появилось новое.

Тонкая, свежая, аккуратно вплетенная нить, которой два месяца назад не было. Она врезалась в проверку намерения до основной ветки и добавляла условие. Игорь просидел над ней еще полдня, разбирая, что именно она проверяет, и когда разобрал, то долго сидел молча, потому что условие было сформулировано хитро.

Нить спрашивала не «чисто ли намерение». Она спрашивала «принадлежит ли просящий к совету магов», и если нет, пропускала запрос дальше, но с пометкой, которая в старой логике сферы означала «низкий вес». А низкий вес, как выяснилось еще при первом разборе, заставлял артефакт отвечать не действием, а образом.

Проще говоря: простым людям Сердце Ветвей теперь показывало картинки вместо помощи. Красивые, туманные, двусмысленные картинки, которые каждый толковал как хотел.

Ровно то, чем оно занималось полтораста лет.

Игорь вышел из палаты в полночь, сел на ступени и минут двадцать смотрел на звезды, которых тут было заметно больше, чем над его городом.

Он думал не о том, кто это сделал. Он уже примерно знал кто.

Он думал о том, что за два месяца ни разу не поинтересовался, кто вообще имеет доступ к сфере, что в палате нет ни замка, ни книги посещений, ни единой записи о том, кто и когда к ней прикасался, и что если бы у него на прежней работе кто-нибудь спросил, как такое возможно, он бы не нашел ни одного приличного слова в ответ.

– Ну, – сказал он вслух, – с добрым утром, техподдержка.