Мне снится один и тот же день в чужом теле

— Тридцать один, — сказал Артем потолку.

Он говорил это вслух каждое утро, потому что записывать было некуда. Он пробовал записывать. На третьей петле нацарапал на подоконнике ножом три черты, лег спать с мыслью, что утром увидит их и все поймет иначе. Утром камень был гладкий, как будто его вчера вытесали.

Потолок над кроватью был низкий, сводчатый, с темным пятном от протечки в форме кривой груши. Пятно Артем знал лучше, чем лицо собственной матери, оставшейся в мире, где были лифты, кофе и сменные дни.

Он поднял руки и посмотрел на них. Руки были чужие: длинные пальцы, желтоватые от чего-то ногти, старый белый шрам поперек левой ладони. Магистр Ренальд, придворный маг замка Верн, тридцати восьми лет от роду. Артему в его собственной жизни было двадцать шесть, и он до сих пор просыпался с секундным удивлением от размера этих кистей.

Память Ренальда приходила вспышками. Не целиком, никогда целиком. Она давала знать, как называется трава в третьем ящике, каким ключом открывается нижний замок сундука, кому в этом замке можно повернуться спиной. Она приходила и уходила, как сквозняк из щели.

Артем сел на кровати и вслух проговорил три правила. Он делал это с двенадцатой петли, каждое утро, слово в слово, потому что боялся однажды забыть хотя бы одно.

— Первое. Я просыпаюсь здесь, на рассвете, лицом к окну. Всегда одинаково.

— Второе. До заката Ренальд умирает. Как именно, не имеет значения. Пережить закат нельзя.

— Третье. Помню только я. Все остальные начинают день чистыми.

Он опустил ноги на холодный пол и добавил четвертое, которое сформулировал вчера, на тридцатой петле, и еще не был уверен, что оно правда:

— Четвертое. Дело не в нападении.

За окном во дворе конюх Витт выводил серую кобылу, и кобыла, как всегда, упиралась на третьем шаге и мотала головой.

В дверь стукнули дважды и один раз.

— Господин магистр, вода теплая, я держал кувшин у огня.

— Держал у огня, — сказал Артем одновременно со слугой, губы в губы.

Микке вошел, поставил кувшин, посмотрел на него без всякого выражения. Он не удивился. Он никогда не удивлялся, потому что слышал эту фразу первый раз в жизни.

— Что, господин?

— Ничего. Поставь и иди.

Дальше был Дорн. Начальник стражи вошел, не снимая перчаток, и доложил то же самое, что докладывал тридцать раз:

— Ночь тихая. На западной стене менял Кроппа, застал спящим, наказал. Брод у мельницы поднялся на ладонь, за ночь еще прибудет.

— Кроппа не наказывай, — сказал Артем. — Поставь его к воротам, он там нужнее.

Дорн моргнул.

— Как скажете, господин магистр.

Артем уже знал, чем это кончится. На восьмой петле он тоже переставил Кроппа к воротам. Кропп умер в воротах. На четырнадцатой оставил на стене. Кропп умер на стене. Замок как будто не считал, где именно стоит человек; он считал только закат.

Потом пришел Хальд, и с ним пришло тепло.

Вот это и было самое страшное во всей истории, страшнее клинков, огня и падающих балок, к которым Артем давно привык.

Советник Хальд входил без стука, потому что ему было можно. Он был стар, сух, с белыми бровями и с руками, покрытыми старческими пятнами. Он клал левую ладонь Ренальду на плечо и говорил:

— Ну, мальчик мой. Как спалось?

И у Артема внутри в этот момент, каждое утро, ровно и одинаково, как будто кто-то поворачивал ключ, разжимался кулак. Уходило напряжение. Появлялось желание рассказать все. Тридцать раз он его рассказывал. Тридцать раз Хальд слушал, качал головой, гладил его по плечу и говорил, что мальчику надо отдохнуть, что переутомление у людей их ремесла бывает страшное. И тридцать раз Артем к вечеру умирал.

На двадцать шестой петле он попробовал измерить это чувство. Считал удары сердца до и после того, как Хальд клал руку на плечо. Разница была всегда одна и та же: с восьмидесяти до шестидесяти четырех. Не с семидесяти девяти. Не с шестидесяти пяти. Каждое утро одна и та же цифра.

Чувства так не работают. Так работает механизм.

— Ну, мальчик мой. Как спалось?

Ладонь легла на плечо. Кулак внутри разжался. Артем прикусил язык до вкуса железа и не сказал ничего.

— Спалось хорошо, — ответил он через паузу и сам услышал, каким чужим и ровным вышел голос. — Дела после полудня, Хальд. Сейчас мне надо к книгам.

Белые брови поднялись на волосок. Артем видел это движение впервые за тридцать один день.

Первые десять петель он просто выживал.

Просыпался, вспоминал, где вчера свернул не туда, и старался прожить дольше вчерашнего. Иногда выгадывал час. Иногда терял три, потому что заглядывал в тот самый коридор у оружейной, где на девятой петле его достали ножом из-за угла. Страх выгорел быстро. Он не столько прошел, сколько израсходовался, как масло в лампе, и на его месте осталась сухая, скрипучая методичность.

К пятнадцатой петле Артем знал замок Верн лучше, чем свою съемную квартиру. Знал, что вторая балка на восточной галерее скрипит под левой ногой и молчит под правой. Знал, что Витт выводит лошадей на рассвете и опять в три часа. Знал, что кухарка Бринна прячется курить трубку в нише за ледником, потому что курить прислуге запретили еще при старом магистре, а Бринна плевала на этот запрет двадцать лет.

К двадцатой он начал ставить опыты.

Двадцать вторая петля была лучшей.

Он поднял всех на рассвете. Соврал про мор в деревне у брода, наорал на Дорна, использовал имя Ренальда так, как настоящий Ренальд, наверное, не использовал его ни разу в жизни. К полудню за воротами стояло двести с лишним человек: прислуга, стража, кухня, конюшня, две семьи с малыми детьми. Пустой замок за спиной гудел от сквозняка.

Никакого нападения в тот день не было вовсе. Ни с брода, ни с юга, ни откуда. Дорога была пуста до самого леса.

Артем стоял на восточной галерее один и смотрел, как солнце садится в вырубку за холмом. Он помнил, как считал вслух: пять минут, четыре, три. Он помнил, что улыбался.

Балка над ним лежала на своем месте четыреста лет.

Она сошла с гнезда без единого звука, и последнее, что Артем успел подумать, было не «за что» и не «почему», а очень спокойное и очень ясное: значит, нападение тут ни при чем.

Наутро он проснулся лицом к окну и сказал потолку: двадцать три.

С двадцать третьей петли он перестал смотреть на ворота.

Он начал составлять список того, что не менялось.

Нападение менялось. На третьей петле пришли люди барона Тевиша с северного брода, потому что мельник донес про недоимку. На одиннадцатой пришли наемники с юга, и Тевиш тут был вообще ни при чем. На девятнадцатой не пришел никто, а замок загорелся от опрокинутой жаровни в нижней людской. На двадцать второй не случилось ни того, ни другого, ни третьего, и балка справилась сама.

Значит, атака была не причиной. Атака была декорацией, которую вешали задним числом под уже готовый конец.

Не менялось четыре вещи. Рассвет и его пробуждение лицом к окну. Смерть Ренальда до заката. Чистая память у всех, кроме него.

И три человека рядом с ним каждое утро, до того как начиналось что бы то ни было: Микке с кувшином, Дорн с докладом о ночном дежурстве и Хальд с ладонью на плече.

Микке был мальчишка семнадцати лет, который боялся магистра до заикания. Дорн был служака, который сорок лет делал одно и то же и умер бы, не поняв, что происходит.

А Хальд был человеком, которому Ренальд доверял больше всех при дворе. Старый друг покойного отца. Тот, кто носил на руках. Тот, кому не проверяют слов.

Артем ни разу за тридцать петель не подумал о нем плохо. Ни разу. И вот именно это, когда он наконец увидел это как факт, а не как чувство, оказалось самой странной величиной во всем списке.

Тридцать первую петлю он строил на одном простом решении: не верить утренней памяти чужого тела.

До полудня он не выходил из библиотеки. Сидел спиной к двери, разложив перед собой книги, которые не читал. Он ждал.

Хальд нашел его в четверть первого.

Он не постучал. Он остановился в дверях, и Артем, не оборачиваясь, увидел его отражение в темном стекле шкафа: старик стоял, чуть подавшись вперед, и смотрел на его затылок так, как смотрят на вещь, которая лежит не там, где ее оставили.

— Ты не пришел, — сказал Хальд.

— Я работал.

— Ты никогда не работаешь до обеда, мальчик. Ты до обеда ходишь по стене и портишь себе настроение видами.

— Сегодня иначе.

Хальд подошел и сел напротив. Он положил обе руки на стол, ладонями вниз, и Артем впервые заметил, что старик кладет их всегда одинаково: левую чуть выше правой.

— Ты плохо выглядишь.

— Я хорошо выгляжу для человека, которого сегодня убьют.

Это была проверка. На всех прошлых петлях, когда Артем говорил Хальду про петлю, старик качал головой и говорил про переутомление. Артем ждал этих слов, как ждут знакомой ступеньки в темноте.

Хальд не сказал про переутомление.

Он сказал:

— Не ходи сегодня на восточную галерею.

В библиотеке было тихо. Где-то внизу, во дворе, стучало ведро о край колодца.

— Почему? — спросил Артем.

— Старая постройка. Я говорил твоему отцу про эти балки еще при его жизни.

— Хорошо. — Артем перевернул страницу, которую не читал. — Тогда я после обеда займусь колодцем. Витт вчера жаловался, что ворот заедает.

— Займись, — согласился Хальд. — И вели убрать тело от колодца, пока не стемнело. Оно там мешает набирать воду.

Артем очень медленно закрыл книгу.

Он посчитал до трех, потому что понимал: если сейчас поднять голос, все кончится ничем, и завтра он снова проснется лицом к окну и скажет потолку «тридцать два».

— Чье тело, Хальд?

Старик открыл рот. Закрыл.

— Витт, — сказал Артем. — Ты про Витта. Витт умирает у колодца на закате, ему проламывают голову воротом, и лежит он до утра, потому что убирать некому, все либо мертвые, либо бегут. Ты сейчас сказал мне про это в четверть первого. Я видел Витта час назад. Он выводил серую кобылу, и она упиралась на третьем шаге, как упирается каждый божий день, который у меня уже тридцать первый.

Лицо Хальда не стало злым. Оно стало усталым, и это было хуже.

— Мальчик...

— Не называй меня мальчиком. Я не мальчик, и я не Ренальд.

— Я знаю, — сказал Хальд.

Артем встал так резко, что стул поехал и стукнулся о шкаф.

— Ты знаешь.

— Знаю пятый или шестой год. — Хальд не поднял глаз. Он смотрел на свои руки, левую чуть выше правой. — Не сразу понял. Сначала думал, что он сходит с ума. Потом заметил, что он смотрит на меня не так. Ренальд смотрел, как смотрят на своего. Ты смотришь, как смотрят на дверь, которую надо открыть.

— Пятый год, — повторил Артем. — Ты сказал: пятый год. Я тут тридцать один день.

— Тридцать один твой, — сказал Хальд. — Я помню не так, как ты. У меня не остается дней. У меня остаются куски. Как сны под утро: помню, что было ведро у колодца, а зачем помню, не знаю. Я живу этот день, как живут привычную дорогу. Я не знаю ее наизусть. Я просто ни разу с нее не сворачивал.

Артем оперся кулаками о стол.

— Что ты сделал?

И старик рассказал.

Тридцать один год назад магистр Ольгерд, отец Ренальда, умирал в верхней комнате северной башни от гнилой крови. Врачи давали ему три дня. Хальд, который тогда не был советником, а был просто человеком, у которого не осталось никого ближе, полез в нижнюю библиотеку и нашел там книгу, до которой у нормальных людей руки не доходят.

Обряд был не про воскрешение и не про бессмертие. Он был про переливание. Один человек добровольно отдает умирающему свои оставшиеся годы. Ровно те, что у него есть, не больше. Обряд идет три заката: в первый дом открывают, во второй дом кормят, в третий замыкают, и после замыкания годы уходят по назначению.

Дом кормят смертью. Одной, на закате. Так было написано, и Хальд, которому было тридцать четыре года и который не спал четвертые сутки, прочел эту строку и решил, что найдет на кого ее списать: в тот год у брода стояли солдаты, люди умирали каждый день, и он подумал, что дом возьмет чужую и не заметит.

Дом взял. Оба раза.

А на третий закат замыкать стало некого. Ольгерд умер в полдень, за четыре часа до срока, тихо, во сне, не дождавшись ни годов, ни Хальда, который бежал к нему через двор с ножом и книгой.

Обряд остался открытым.

— Он был начат, но не закончен, — сказал Хальд. — Как рана, которую зашили с одной стороны. Дому обещали замыкание, а дали половину. И дом стал добирать сам. Каждый закат он берет одну смерть и открывает следующее утро заново, потому что ему нужен следующий закат, чтобы взять еще. Он вцепился в ближайшую кровь, оставшуюся в этих стенах. Ренальду тогда было семь лет.

— Тридцать один год, — сказал Артем.

— Тридцать один год он умирает на каждом закате. И тридцать один год не помнит об этом ни одного утра. — Хальд наконец поднял глаза, и они были совершенно сухие. — Он не сопротивлялся. Он привык. Обряд стоит не на теле мага, он стоит на доме и на тех, кто в доме. Мага ему хватает такого, который ничего не замечает. А потом внутрь попал ты.

— Как?

— Не знаю. Может, дому надоело. Может, где-то в твоем мире тебе было так же незачем просыпаться, как ему. Я не понимаю в этом ничего, кроме одного: ты чужой, и ты трешь. Все эти годы конструкция сидела ровно, потому что Ренальд ее не трогал. А ты каждый день тянешь ее в другую сторону. Двести человек за воротами. Стража на других постах. Кропп у ворот, Кропп на стене. Ты расшатал ее до того, что я стал помнить куски.

— И ты молчал.

— Я молчал, — согласился Хальд. — Каждое утро я входил, клал руку тебе на плечо и делал так, чтобы ты мне поверил, потому что если бы ты мне не поверил, ты бы стал искать. И потому что мне было страшно. Мальчик, мне семьдесят пять лет, и я тридцать один год каждый вечер знаю, что убил сына своего единственного друга и продолжаю его убивать по разу в сутки. Я не молчал из злобы. Я молчал, потому что человек, у которого не осталось объяснения, молчит.

Артем стоял и смотрел на него.

Внутри было пусто и звонко. Тепла, которое приходило каждое утро вместе с ладонью на плече, не было совсем, и от этого голова была ясная, как после ледяной воды.

— Замкнуть его можно?

— Третий закат никуда не делся. Он ждет тридцать один год. — Хальд говорил медленно, как человек, который эти слова уже проговаривал про себя тысячу раз и ни разу вслух. — Обряд нужно довести до конца. Замыкающий отдает свои оставшиеся годы тому, кто в обряде. Ольгерду отдать нельзя, Ольгерда нет. Значит, тому, кто занял его место в этих стенах. Ренальду.

— Сколько у тебя лет?

— Я не считал.

— Хальд.

— Немного, — сказал старик. — Хватит.

Восточную галерею они прошли молча. Вторая балка скрипнула под левой ногой Артема и промолчала под правой.

В верхней комнате северной башни было пусто и пыльно, и там, где тридцать один год назад стояла кровать магистра Ольгерда, остались четыре темных квадрата на полу. Хальд принес книгу, нож и медную чашу. Он расставил все это сам, никого не позвав, и, расставляя, все время двигал вещи на палец, как будто вспоминал не глазами, а руками.

— Твое дело простое, — сказал он. — Стой в круге и не выходи. Что бы ни было, не выходи. Дом будет пробовать взять свое до заката. Он всегда берет до заката. Он попробует и сегодня.

— А если возьмет тебя раньше, чем ты договоришь?

— Тогда завтра ты скажешь потолку «тридцать два» и придешь сюда с утра. Теперь ты знаешь дорогу.

Солнце опускалось к вырубке за холмом.

Дом пробовал. Артем помнил это потом плохо и всегда по-разному: скрип, которого не могло быть, потому что скрипеть в пустой комнате нечему; холод от стены, идущий против сквозняка; голос Микке снизу, зовущий магистра к ужину, хотя Микке в это время был на кухне за две сотни шагов и никого никуда не звал. Один раз ему совершенно ясно показалось, что балка над головой сошла с гнезда, и он вжал голову в плечи и остался стоять.

Хальд читал ровно, без выражения, и на середине третьей страницы полоснул ножом по левой ладони, поперек, там, где у Ренальда белел старый шрам, и Артем понял, откуда у Ренальда этот шрам, и не сказал ничего.

Кровь ушла в чашу. Старик договорил.

Солнце коснулось вырубки, село в нее и ушло.

Ничего не произошло.

Совсем ничего: не было ни вспышки, ни грома, ни треска. Просто в комнате стало темно, и стало слышно, как внизу во дворе стучит ведро о край колодца, и как Витт, живой, орет на кобылу, которая опять уперлась.

Хальд сидел на полу у стены. Он был очень тихий.

Артем подошел и присел рядом. Старик поднял к нему лицо, и Артем не сразу нашел, что изменилось. Не морщины. Не глаза.

Волосы у Хальда были белые тридцать один год. Теперь они были не белые, а какие-то никакие, как пепел, который уже остыл.

— Сколько ты ему отдал?

— Все, что было.

— Сколько было?

Хальд подумал.

— Года три. Может, четыре. Я болен, мальчик. Я болен второй год и никому не говорил.

Он попробовал усмехнуться и не смог. Артем взял его за руку и держал, пока во дворе не зажгли первый фонарь.

— Меня отпустит? — спросил он наконец. — Или я останусь тут.

— Не знаю. Я не знаю ничего, кроме того, что дом больше не голодный. — Хальд закрыл глаза. — Утром узнаешь.

Артем проснулся лицом к окну.

Он открыл глаза и по привычке, раньше мысли, раньше всего, сказал потолку:

— Тридцать...

И осекся.

Он лежал и слушал.

Колокола не было. Колокол тревоги на воротной башне звонил тридцать один раз подряд, всегда в один и тот же час, и Артем знал его голос лучше, чем свой. Сейчас за окном был только двор, и голуби, и Витт, ругающий кобылу, и это была не та ругань, что вчера, а другая, про подкову.

Он сел. Свесил ноги. Посмотрел на руки.

Руки были чужие: длинные пальцы, желтоватые ногти. Свежий порез поперек левой ладони, темный и стянутый, рядом со старым белым шрамом.

Он поднялся, подошел к окну и провел пальцем по подоконнику.

Царапина от ножа, которую он оставил там вчера вечером, поднимаясь в башню, никуда не делась.