Глава 2. Тетрадь Деда

Тетрадь Игорь выменял у обозного писаря за пару почти новых носков, и это была лучшая сделка в его жизни по обе стороны портала.

Носки были те самые, в которых он сидел на собственных проводах. Шерстяные, толстые, связанные женой сослуживца, надетые в тот вечер первый раз. Писарь щупал их минуты две и вздыхал, а потом отдал тетрадь, чернильницу и три пера, и еще неделю ходил довольный.

Тетрадь была толстая, с плохой серой бумагой, и Игорь расчертил ее в первый же вечер на семь столбцов: день, час, сколько, откуда, ветер, небо, что было накануне. Такие таблицы он чертил все двадцать шесть лет службы и знал про них одну вещь, которую невозможно объяснить человеку, не заполнявшему их лично: таблица начинает разговаривать не раньше, чем в ней наберется полсотни строк, зато потом уже не замолкает.

Строк у него на тот момент было четыре.

Он пошел добирать остальные к людям.

Это заняло девять дней. Игорь обошел позицию по третьему разу, теперь уже не с вопросами про укрытия, а с вопросами про числа, и убедился, что числа люди помнят гораздо хуже, чем им кажется, зато отлично помнят, что они в этот момент делали. Никто не мог сказать, когда был налет на прошлой неделе. Зато каждый помнил: это было, когда привезли соль. Когда хоронили Тука. Когда старшина ругался из-за пропавшего котла. А привоз соли, похороны и пропавший котел были записаны в обозных ведомостях с точной датой, потому что интендантские бумаги в любом мире ведутся исправнее всех прочих.

Через девять дней в тетради стояло двадцать девять строк, из них двадцать одна восстановленная и восемь свежих.

Игорь сел вечером у лампы и стал их читать.

Он читал их четыре вечера подряд, и все четыре вечера в палатку заглядывал Ярт, самый младший из трех здешних офицеров, тот, что был ровесником его сына, и спрашивал одно и то же:

— Ну что, дед? Считаешь?

— Считаю.

— И что насчитал?

— Пока то, что нам очень везет, — отвечал Игорь. — А везение это самая ненадежная штука на свете. Оно кончается всегда неожиданно и обычно в среду.

На пятый вечер таблица заговорила.

Первое, что из нее вылезло, было настолько простым, что Игорь даже разозлился на себя за девять потерянных дней. Из двадцати девяти налетов двадцать четыре пришли с северо-востока. Оставшиеся пять зашли с востока, и все пять случились в дни, когда, судя по опросам, дул низовой ветер с реки. Северо-восток это скалы Гривы, вернее, длинная зубчатая гряда, за которой утром поднимается воздух от нагретого камня. Игорь этого не знал, знал только, что планеры и всякая летающая дрянь любят такие места, потому что там даром дают высоту. За всю его службу ни один вертолетчик не заходил на цель против такого потока, если можно было зайти по нему.

Второе вылезло следом. Двадцать шесть налетов из двадцати девяти пришлись на первые три часа после восхода. Один был в полдень, и это был единственный случай, когда с гор шла гроза и небо стояло черное. Два были вечерние, оба после дня, когда с утра лил дождь.

Дождь. Игорь пролистал назад и не нашел ни одного налета в дождь. Ни одного за двадцать девять записей. Низкая облачность тоже давала пусто.

Третье он увидел, только когда выписал даты в столбик подряд. Крупные налеты, где больше пяти тварей, шли с промежутком в четыре или пять дней. Всегда. Между ними ходили одиночки и пары, вроде как гуляли. Игорь смотрел на этот ряд и думал про волков, которые режут скот не каждую ночь, а раз в несколько ночей, потому что сытая тварь не охотится.

А четвертое он не увидел. Четвертое ему сказал обозник Пелых, к которому Игорь пришел уточнять про пропавший котел.

— Да что котел, — сказал Пелых. — Котел старшина сам под кашу увел, а орал для порядка. Ты вот другое спроси, отец. Ты спроси, почему они завсегда на кухню метят.

— В смысле на кухню?

— В прямом. Заходят они по-разному, а сваливаются вниз вон туда, где котлы. У нас с той стороны с весны три раза все разносило, а на левом фланге, где никто не варит, ни разу за все время. Ребята говорят, дракон человечину чует.

Игорь постоял, глядя на кухню.

Кухня стояла в низинке, у воды, и над ней с четырех утра до полудня висел столб дыма толщиной с башню, потому что дрова были сырые, ольховые, а варить надо было на двести с лишним человек в три захода.

Столб был виден, по его прикидке, верст за десять.

— Пелых, — сказал он. — А что мы жжем?

— Ольху. Что привезут, то и жжем.

— А сухое есть?

— Сухое? Сухого тут отродясь не было. Тут все сырое.

Вечером Игорь пошел к офицерам, и это был третий раз, когда он собирал всех троих в одной палатке, и второй раз, когда они пришли без спора.

Он разложил тетрадь и говорил четверть часа, стараясь не употреблять ни одного слова, которого тут могли не знать. Показал столбцы. Показал даты. Показал, что налеты идут по восходящему потоку от гряды, в первые часы после восхода, крупными раз в четыре-пять дней, и что заходят они на дым.

Керн, старший по возрасту и самый упрямый, дослушал и постучал пальцем по столу.

— Складно, — сказал он. — А теперь скажи, дед, чем это отличается от бабкиных примет. У меня в роте половина верит, что дракон чует, кто ночью свистел. Тоже складно.

— Отличается одним, — сказал Игорь. — Примета ничего не обещает. А я вам сейчас пообещаю.

— Ну.

— Завтра до полудня костров не жжем. Ни одного. Кашу варим сегодня ночью, на два дня вперед, и завтра люди едят холодное. Если налет будет, я вам сам наколю дров на неделю и больше со своей тетрадью не полезу.

Керн засмеялся первым, Мовиш вторым.

— Ты хочешь, чтобы солдат перед боем ел холодную кашу.

— Я хочу, чтобы солдат вообще дожил до боя.

— А если налет все-таки будет? — спросил Ярт.

— Тогда я ошибся, и мы будем знать, что дело не в дыме. Это тоже результат, только грустный.

Спорили еще час. Согласились в итоге не потому, что поверили, а потому, что Керн, отсмеявшись, сказал вслух то, о чем думали все трое: последние двадцать шесть дней они теряли по два-три человека в неделю и не понимали, за что, и если седой чужак предлагает потерять один горячий обед, то это, если считать честно, недорого.

Ночь варили. Утром ели холодное и ругались.

Налета не было.

— Совпадение, — сказал Керн в полдень.

— Совпадение, — согласился Игорь. — Одно наблюдение ничего не значит. Дайте мне еще два дня и десять человек.

Десять человек он забрал у Ярта и увел их в старый карьер в двух верстах к северу, туда, где раньше брали камень для вала. Там они два дня рубили лапник и таскали его в кучи. Лапник Игорь велел брать сырой, еловый, самый смолистый, и складывать поверх сухого хвороста, а всего сложить четыре кучи с промежутком в полсотни шагов, потому что одна куча это костер, а четыре это уже лагерь.

На третье утро, за час до восхода, кучи подожгли и ушли.

Игорь лежал с Яртом на гребне вала, в трех верстах от карьера, и смотрел, как над ним поднимается и растекается серо-белая шапка. Позиция за спиной у них стояла холодная и черная, без единой искры, и людей на открытом месте не было ни одного.

Восход прошел. Прошло полчаса.

Они появились через час с четвертью, с северо-востока, из-за зубцов Гривы, и шли высоко и лениво, как идет что-то, у которого много времени. Игорь насчитал шесть. Ярт рядом перестал дышать.

Над валом они не повернули. Они прошли мимо, забирая влево, к дыму, и Игорь очень ясно, как в замедленной съемке, увидел, как первая тварь сложила крылья и пошла вниз на карьер, а за ней вторая и третья.

Грохнуло так, что под животом дрогнул камень.

Они били по карьеру четверть часа. Они разнесли четыре кучи лапника, три кучи щебня и ржавую бадью, оставшуюся от каменотесов. Потом покружили, поискали и ушли обратно за гряду.

Ярт перекатился на спину и уставился в небо.

— Дед, — сказал он тонким голосом. — Дед, ты понимаешь, что ты сейчас сделал?

— Понимаю, — сказал Игорь. — Я сжег четыре воза лапника.

К вечеру на позиции его называли уже не Дедом, а по-разному, и половина вариантов Игорю категорически не нравилась. Пелых на полном серьезе рассказывал, что старик умеет говорить с тварями и отвел их словом. Кто-то принес ему в палатку кусок соленого сала и поставил у входа, как ставят на приступок домовому.

Игорь вышел, взял сало, съел его при всех и сказал громко, чтобы слышали дальние ряды:

— Слушайте меня, орлы. Я не колдун. У меня тетрадь. В тетради двадцать девять строк, которые вы мне сами и надиктовали, потому что вы все это видели, а я просто записал в столбик. Любой из вас может завести такую же. И если кто заведет, я вам за нее отдам вторые носки, а других у меня нет.

Понял ли кто, он так и не разобрал, но носки у него в тот же вечер попросил Пелых, и это был неплохой знак.

Дальше было десять спокойных дней, за которые позиция впервые не потеряла ни одного человека.

Кухню перенесли за гребень, в яму, и над ней поставили решетку с мокрыми шкурами, чтобы дым рассеивался, а не шел столбом. Дрова стали возить сухие, потому что Керн лично съездил к интенданту и объяснил ему что-то такое, после чего интендант нашел сухие. Ложные кострища в карьере жгли теперь через день, тремя разными людьми по очереди, и трижды за эти десять дней твари туда сходили.

А на одиннадцатый день с юга пришла колонна.

Игорь увидел ее с вала: четыре повозки, десятка два всадников, и впереди, на сером коне, человек в плаще с серебряным шитьем, при котором даже лошади идут ровнее.

Ярт присвистнул.

— Штабные.

— Кто именно?

— Судя по плащу, полковник Дейн. Он от маршала ездит.

— Часто ездит?

— Раз в жизни, — сказал Ярт. — И после этого сектор либо получает пополнение, либо перестает существовать.

Полковник Дейн спешился у штабной палатки, обвел взглядом вал, кухню в яме, черные пятна старых кострищ и людей, которые почему-то не бросились строиться, а стояли и смотрели на него без должного трепета.

Потом он развернул бумагу и прочитал вслух приказ.

Приказ был короткий и очень красивый. Сектору Северного вала надлежало в третий день от сего числа выступить в наступление, форсировать плато Гривы и взять переправу у Трех Камней, каковую удерживать до подхода основных сил. Выступление на рассвете. Ответственность на командирах сектора.

Игорь стоял в третьем ряду, между Пелыхом и обозной телегой, и в голове у него сама собой раскрылась тетрадь на нужной странице.

Плато Гривы. Открытое место, ни куста, ни камня, ни складки, четыре версты голого поднимающегося склона.

Северо-восток. То самое, откуда они заходят.

Рассвет. Первые три часа.

Все три условия сразу, честно собранные в одном приказе, как будто его писал не маршальский штаб, а лично тот, кто эти двадцать девять строк ему надиктовал.

Полковник Дейн свернул бумагу и оглядел строй.

— И еще, — сказал он. — Мне доложили, что в этом секторе распоряжается некий человек без чина, без документов и без места в росписи. Я хочу на него посмотреть.

Наступила короткая тишина, во время которой Игорь успел подумать, что в пятьдесят три года его уже второй раз в жизни выводят перед строем, и оба раза без объяснения причин.

Потом Ярт сделал шаг вперед и сказал:

— Господин полковник, это мой советник по связи. Разрешите представить.