Глава 1. Сорок секунд

Игорь считал вслух, и это было первое, что он сделал в новом мире.

Считал он не от страха. Он вообще не успел испугаться, потому что между двором, где на столе стояла запотевшая бутылка и тарелка с холодцом, и этим местом не было ничего: ни перехода, ни темноты, ни хотя бы секунды на осознание. Просто он поднимал стакан на очередное «ну, за тебя», а потом стоял на утоптанной глине между двумя земляными валами, в носках и ботинках, в рубашке навыпуск, и над ним заходила тварь.

Первая мысль была служебная, злая и совершенно спокойная: это не самолет.

Вторая: заходит по-самолетному.

Оно вываливалось из-за гряды справа, длинное, темное, с перепончатыми крыльями метров в пятнадцать, и шло вниз по пологой, забирая к валу. Игорь смотрел на это шестью глазами сразу: глазами человека, глазами командира и глазами того противного холодного счетчика внутри, который включался у него в горячих точках сам и выключался только через полгода после возвращения.

Счетчик сказал: угол пологий, скорость приличная, вниз оно не свалится, значит, пройдет вдоль и будет разворот.

Люди на валу побежали.

Именно этого делать было нельзя, и Игорь понял, насколько тут все плохо, ровно за эти четыре секунды. Они побежали не в стороны, не в щели, а вдоль, по открытому гребню, все в одну сторону, длинной темной цепочкой, самой заметной вещью на всей позиции. Кто-то бросил копье. Кто-то полез вверх по валу, на самый верх.

Игорь схватил ближайшего за шиворот. Тот был лет восемнадцати, рыжий, в кожаном нагруднике на два размера больше.

— Стоять. Вниз. Под камень.

Парень рванулся. Игорь придавил ему затылок и сунул его в расщелину между двумя валунами, там, где камень отбрасывал ломаную тень, и лег сверху.

Струя прошла по гребню.

Она не была похожа на огонь из кино. Это была плотная белая полоса с оранжевым нутром, и она шла с шипением, от которого закладывало уши, и там, где она легла, глина спеклась в стекло.

Потом стало горячо, тихо и очень плохо пахло.

Игорь поднял голову и начал считать. Тварь тянула вверх, тяжело, лениво загребая воздух, уходила вправо, и он считал, шевеля губами, как считал когда-то заходы вертушек: двадцать один, двадцать два, двадцать три.

На счете тридцать восемь она развернулась и легла на новый заход.

На счете сорок два он перестал считать, потому что она уже шла обратно.

Значит, сорок.

Три захода. После третьего тварь ушла за гряду, и над валом повисла тишина, в которой кто-то однообразно и негромко скулил.

Игорь встал, отряхнул колени и пошел смотреть.

На гребне лежали трое. Двое обгоревшие насмерть, третий с перебитой ногой, и его уже тащили вниз. Все трое лежали на открытом месте, вдоль гребня, там, куда побежали.

В шести шагах от них, у подножия вала, была вырыта нормальная щель в полный профиль, перекрытая накатом. Пустая. Чистая, даже без окурков, если бы тут курили.

Рыжий сидел на земле и трясся.

— Как зовут?

— Севка. Севкой кличут.

— Севка, вот эта щель. Ты знаешь, что она для тебя?

Парень посмотрел на щель так, будто увидел ее впервые.

— Так это ж копали. По приказу копали.

— А зачем копали, тебе сказали?

— Не.

Тука, того, что лежал ближе всех к краю, хоронили вечером. Ему было двадцать четыре, он был из-под Заречья, и в кармане у него нашли ложку, обмотанную тряпкой, чтобы не гремела.

Игорю было пятьдесят три года.

Двадцать шесть лет службы, три командировки, из которых он до сих пор просыпался в две ночи, подполковничьи погоны, сданные две недели назад, и пенсия, оформленная в военкомате с такой скоростью, будто там боялись, что он передумает.

Он стоял над свежей ямой в чужой глине, в носках, которые жена Мишки Ковалева связала ему к проводам и которые он в тот вечер надел первый раз, и думал про то, что за сорок минут в этом мире увидел ровно ту же самую вещь, которую видел трижды за карьеру: люди гибнут не от противника, а от того, что им не сказали, куда бежать.

С командованием он познакомился на следующее утро, и знакомство вышло содержательным.

В штабной палатке стояли трое, и все трое говорили одновременно.

Керн, лет сорока, широкий, с седой щетиной и голосом человека, привыкшего, что его не перебивают. Мовиш, сухой, при бумагах, с чернильным пятном на манжете. Ярт, младший, лет двадцати восьми, злой и красный.

Спорили они о резерве. Резерв стоял в трех верстах, его обещали еще позавчера, и он не пришел, а заявку, как выяснилось из криков, отправили в интендантский штаб вместо полевого, потому что бланк был один и тот же, только адресат вписывался от руки.

Игоря заметили на третьей минуте.

— Ты кто такой?

— Игорь. Прохожий.

— Откуда?

— Издалека.

Керн посмотрел на его рубашку, на брюки, на ботинки и сказал то, что говорят в таких случаях в любой армии любого мира:

— Соглядатай.

— Может, и соглядатай, — согласился Игорь. — Вы бы его для начала обыскали, а потом уже спорили при нем про резерв. Час уже спорите, я снаружи все слышал.

Мовиш поперхнулся.

— Он прав, — неожиданно сказал Ярт.

Обыскали. Нашли ключи от квартиры, телефон, который тут никого не заинтересовал, и бумажник, содержимое которого вызвало короткое обсуждение и было признано негодным.

Игорь дождался, пока они закончат, и сказал:

— Разрешите вопрос. Кто из вас старший?

И три человека одновременно сказали разное.

Дальше два дня Игорь ходил по позиции и разговаривал не с офицерами.

Привычку эту он вынес из первой своей командировки, где ему двадцатисемилетнему очень доходчиво объяснили, что в штабе знают, как должно быть, а как есть, знает только тот, кто лежит в окопе и смотрит наружу.

Он ходил и спрашивал одно и то же.

Куда ты бежишь при облете.

Ответов он собрал одиннадцать разных, и правильным не был ни один. Бежали к воде, потому что огонь. Бежали в лес, потому что деревья. Бежали к своим, потому что вместе не так страшно. Один пожилой обозник по имени Пелых объяснил, что бежать вообще не надо, а надо лечь и не шевелиться, потому что тварь берет только движущееся, и это была единственная версия, в которой было хоть что-то от правды, и потому она была опаснее всех прочих.

Он спрашивал и другое.

Сколько у вас болтов на самострел. Девять. А запас. Запас в обозе. А в обозе сколько. А кто ж его знает.

Игорь пошел в обоз и посчитал сам, и вышло, что на позиции двести восемнадцать человек, из них при самострелах шестьдесят четыре, боезапас в обозе на четыре полных залпа, а подвоз идет раз в девять дней и последний раз пришел половинным, потому что вторую половину развернули на соседний участок по устному распоряжению неустановленного лица.

Вечером второго дня он сел на бревно у кухни, взял у Пелыха обломок угля и стал считать на доске.

Считал он не тактику. Он считал воду, дрова, болты, соль и людей, и получалось, что позиция при нынешнем расходе живет двадцать один день, а при потерях в двух-трех человек в неделю теряет расчет самострела каждые десять дней и через месяц перестает быть позицией сама по себе, вообще без всяких драконов.

Он смотрел на эти цифры и вспоминал девяносто восьмой год, учения, про которые Ковалев в шестой раз рассказывал байку на проводах, и как тогда полк двое суток не мог доложить наверх, что у него кончилась вода, потому что каждый ждал, что доложит сосед.

Ничего не менялось. Вообще ничего, кроме декораций.

На третье утро они пришли всерьез.

Их было больше десятка, и они шли с северо-востока, из-за зубчатой гряды, широко, двумя эшелонами, и это уже не было похоже на прогулку.

В штабной палатке снова кричали.

Игорь вошел без стука. Керн и Мовиш стояли лоб в лоб над картой и спорили, кто имеет право двинуть резерв, а Ярт стоял у выхода и смотрел на них с таким лицом, с каким смотрят на что-то, чего уже нельзя исправить.

До подхода было минут двенадцать.

Игорь взял со стола уголь, положил ладонь на карту и сказал негромко, тем самым голосом, которым двадцать шесть лет говорил в чужих штабах то, что там не хотели слышать:

— Товарищи офицеры. Времени нет, поэтому я не буду выяснять, кто главный. Я предлагаю другое.

— Ты предлагаешь? — начал Керн.

— Я предлагаю, вы решаете. Три сектора.

Он провел углем две линии поперек вала.

— Северный, от гряды до водокачки. Центральный, до кухни. Южный, до конца. Керн, вы старший по возрасту, берите северный, он тяжелее всех, они заходят оттуда. Мовиш, центральный, у вас бумаги и склад, вам ближе. Ярт, южный. Каждый командует только своим и в чужой не лезет ни одним словом. У стрелка должен быть один голос над ухом, а не три, иначе он в бою поворачивает голову, и это последнее, что он делает в жизни.

— А связь между секторами? — быстро спросил Ярт.

— Связь на мне.

Мовиш поднял бровь.

— Вы кто по чину?

— Никто, — сказал Игорь. — В том и суть. Я никому из вас не начальник, приказывать не могу и не буду. Я буду бегать между вами с донесениями и повторять слово в слово. Штатных вестовых у вас четыре на всю позицию, я считал.

Керн смотрел на него долго, секунды три, что в такой момент очень много.

— Резерв, — сказал он.

— Резерв поднимает тот, у кого горит. Сам. Без спроса. Разбираться будете вечером, если будет вечер.

Керн взял уголь и подписал под каждой из трех зон свою букву, и это было первое согласованное действие, которое эти трое совершили за все время, что Игорь их видел.

Перед выходом он задержал Ярта.

— Сколько у вас человек в южном?

— Семьдесят.

— Соберите их за две минуты и скажите одну фразу. Не «не бойтесь». Скажите: сорок секунд.

— Что?

— Между заходами сорок секунд. Я вчера считал, сегодня проверю еще раз. Пусть считают вслух, все вместе, громко. На счет тридцать пять они уже в щели, на сорок ноль пять высовываются и смотрят. Человеку не страшно, когда он занят счетом, это старая штука, ей лет сто.

Ярт посмотрел на него как-то странно и убежал.

Первый эшелон вошел в зону северного сектора через восемь минут.

Керн крикнул, и шестнадцать самострелов сработали одновременно, впервые за всю кампанию, и Игорь, лежавший на гребне за камнем, увидел не результат, а то, что было важнее результата: никто из стрелков не обернулся. Ни один. Они все смотрели вперед.

Дальше был час, который Игорь потом помнил кусками.

Он помнил, как бежал от Керна к Мовишу с фразой «северный держит, прошу два десятка на стык», и как повторил ее слово в слово, и как Мовиш, не споря, отдал два десятка. Как обратно бежал уже медленнее, потому что пятьдесят три это пятьдесят три, и в груди ворочалось что-то тяжелое и горячее, и он шел последние полсотни шагов шагом и злился на себя. Как в южном секторе семьдесят человек считали вслух, и над валом стоял ровный хриплый гул: тридцать четыре, тридцать пять, и на счете тридцать пять исчезали все разом, как будто их сдуло, и на позиции не оставалось ничего живого и движущегося.

Он помнил Севку, рыжего, который лежал в той самой щели у подножия вала, тыкал в него пальцем и орал что-то радостное.

К вечеру все кончилось.

Позицию удержали. Потеряли девятерых, и это было много, но накануне за один облет теряли троих, а тут пришло больше десятка тварей и они били по валу час с лишним.

Ярт пришел к нему затемно, с флягой, сел рядом на бревно у остывшей кухни и долго молчал.

— Дед, — сказал он наконец. — Извини. Все так говорят, я тоже привык.

— Я не в обиде.

— Ты кто?

Игорь взял флягу, понюхал и вернул.

— Отслужил двадцать шесть лет. Две недели как на пенсии. Дракона до позавчера в глаза не видел.

— И все?

— И все.

— Не бывает, — сказал Ярт. — Керн месяцами не мог с Мовишем договориться. Ты за десять минут.

— А я им ничего не доказывал, — сказал Игорь. — В этом весь фокус. Пока ты доказываешь, кто прав, ты воюешь с ними. А я просто спросил, кто за какой кусок отвечает. Отвечать все любят, это не то что подчиняться.

Ярт хмыкнул и хлебнул из фляги.

— Мне двадцать восемь, — сказал он ни с того ни с сего.

— Знаю. Моему двадцать девять.

Они посидели молча.

— Дед, — сказал Ярт. — А когда они в следующий раз придут?

И Игорь понял, что вот сейчас, на этом самом вопросе, кончается все, что он умеет.

Потому что он мог развести троих командиров по секторам, мог посчитать болты и воду, мог научить семьдесят человек считать до сорока. Но на вопрос, когда прилетит следующая стая, у него не было ничего. Ни сводки, ни разведки, ни метеоданных, ни одного человека, который хотя бы записывал даты.

Двадцать шесть лет его учили одному: не бывает случайностей, бывает мало наблюдений.

— Не знаю, — сказал он. — Пока не знаю. Ярт, у кого тут есть бумага?