Глава 2. Ночной гость капитана Гроля

Разведчика капитан Гроль приволок на себе, и это была первая странность той ночи.

Капитан не носил раненых. Для этого в роте имелись санитары, двое крепких обозных парней, и любой из них дотащил бы лазутчика от караульной линии до лазарета быстрее и уж точно аккуратнее. Но Гроль пришел сам, один, в плаще поверх кольчуги, без фонаря, и опустил тело на дощатый стол так бережно, будто боялся разбудить.

Максим не спал. Он вообще спал плохо с той самой недели, когда в роте завелась привычка приносить ему людей по ночам.

— Свой? — спросил он, не оборачиваясь, и опустил руки в таз с водой, которую с вечера прокипятил и остудил под пологом.

— Нет.

— Тогда почему не к дознавателю?

— Потому что до дознавателя он не дойдет, — сказал Гроль. — А мне надо, чтобы дошел.

Максим повернулся и первые несколько секунд просто смотрел, не притрагиваясь. Этому его выучил старый фельдшер, с которым он отъездил первые полтора года на скорой и который повторял одно и то же на каждом вызове: сперва посмотри на человека целиком, потом лезь руками, иначе увидишь только то, что кровит громче всех.

Кровило громко. Короткий арбалетный болт сидел под правой ключицей, вошел косо, снизу вверх, и торчал наружу пальца на два. Кто-то уже пробовал его выдернуть и бросил на полдороге, разворотив края раны. Рубаха справа стояла колом.

Но смотрел Максим не на болт.

Лицо у парня было не такое, какое бывает от потери крови. Кровопотеря дает серую влажную бледность, холодный лоб, липкие виски. А этот горел. Щеки в неровных красных пятнах, губы сухие, потрескавшиеся до корок, и дышал он часто и мелко, как загнанная собака, хотя лежал неподвижно уже целую минуту.

— Когда взяли? — спросил Максим.

— На рассвете.

— А болт?

— Тогда же. Он шел через овраг, часовой окликнул, он не встал.

— Как это не встал?

Гроль помолчал.

— Он полз, — сказал капитан наконец. — Часовой окликнул трижды, по уставу. Тот полз дальше, будто не слышит вовсе. Ну и получил.

Максим положил ладонь разведчику на лоб и мысленно выругался. Такой лоб он в последний раз трогал не в поле, а в приемном покое городской больницы, и не у раненого.

Он нашел запястье, поймал пульс и стал считать про себя, отмеряя время собственным дыханием, потому что часов тут у него не было уже второй год. Восемьдесят восемь. Он пересчитал, не поверив. При таком жаре сердце обязано было колотиться под сто двадцать, а оно шло вяло, вразвалку, будто человек мирно спал в прохладе.

— Что? — спросил Гроль, поймав его лицо.

— Пока ничего. Подержи.

Максим сунул капитану в руки светильник и задрал на разведчике рубаху. Живот был вздут, тугой, как перекачанный мяч, и на нем, чуть выше пупка, сидели розовые пятна. Мелкие, штук восемь, каждое с чечевичное зерно, бледные до того, что в скверном свете их можно было принять за игру теней. Максим прижал одно пальцем. Пятно исчезло начисто. Он отнял палец, и через пару секунд оно проступило снова, ровно на том же месте.

Он выпрямился и постоял, держась за край стола.

— Что? — повторил Гроль уже совсем другим голосом.

— Открой ему рот.

Капитан не стал спрашивать зачем. Язык у разведчика был обложен плотным серым налетом от корня до середины, а по краям и на кончике оставался чистым, ярко-малиновым, как обваренный. У Максима внутри ровно и неприятно щелкнуло, будто в замке провернулся ключ.

— Капитан, — сказал он, стараясь говорить спокойно, потому что паника в голосе лекаря разносится по лагерю быстрее любой заразы. — Болт я вытащу. Это полчаса работы и неделя ухода, чтобы рана не загнила. Но от чего он горит, болт не объясняет. Совсем.

— Значит, лихорадка.

— Значит, не просто лихорадка. Лихорадка не расписывает живот пятнами и не красит язык вот так. Мне нужно, чтобы он заговорил. Только не про резервы и не про броды.

— А про что?

— Про то, где он девять дней назад пил воду.

Гроль посмотрел на него долгим тяжелым взглядом человека, который отдал двадцать лет службы и ни разу за эти годы не слышал, чтобы допрос начинали с такого вопроса.

— Работай, — сказал он и поставил светильник на ящик.

Обезболивающее у Максима кончилось полгода назад, в третий месяц после портала, и с тех пор он обходился отваром, который варила ему травница из ближней деревни, женщина с тяжелым характером и легкими руками. Отвар был честный, но слабый: он снимал не боль, а желание кричать, и этого обычно хватало. Максим влил в разведчика полкружки, подождал, пока у того размякнет лицо, и разложил на чистой холстине то, что заменяло ему инструменты: прокаленный на огне крючок, кованый пинцет, шелковые нити, вываренные в кипятке, иглу из рыбьей кости.

Держать пришлось капитану. Санитаров Максим будить не стал и понял почему, только когда взялся за древко: если утром в роте узнают, что командир ночью лично таскал в лазарет вражеского лазутчика, разговоров будет больше, чем от всех прежних выходок лекаря вместе взятых.

Болт вышел тяжело. Наконечник был с зазубриной, зацепился за ключицу, и Максим потратил больше времени на то, чтобы расширить ход и вывести железо назад тем же путем, чем на все остальное. Разведчик под руками не бился, только тянул шею и мычал сквозь зубы. Крови вышло меньше, чем боялся Максим, и это тоже была плохая новость: значит, крови в человеке оставалось немного.

— Держи вот тут. Ниже. Хорошо.

Капитан держал молча и смотрел не на рану, а куда-то в угол палатки. Максим промыл ход кипяченой водой с солью, оставил рану открытой под рыхлой повязкой, потому что зашивать наглухо такое он давно перестал, и вытер руки.

— Все, — сказал он. — С болтом все.

— А без болта?

— А без болта я хочу, чтобы ты вышел из палатки, вымыл руки вон в том тазу и не трогал сегодня ничего съестного, пока не вымоешь.

Гроль хмыкнул, но вышел и вымыл. Максим слышал за пологом, как капитан долго и добросовестно плещется, будто ему приказали.

Разведчик пришел в себя перед рассветом, в тот мутный час, когда лагерь еще спит, а птицы уже начали. Максим сидел рядом на перевернутом ведре и капал ему в рот воду из ложки, по капле, потому что глотать тот почти не мог.

— Как тебя зовут?

— Тейв, — сказал разведчик, не открывая глаз.

— Тейв, сколько дней ты вот такой?

— Девять. Или десять. Я сбился.

— Что было раньше: жар или живот?

Тейв помолчал, соображая. Соображал он медленно, с задержкой, как человек, которого только что разбудили среди ночи и которому не дают проснуться до конца.

— Живот, — выговорил он. — Сначала крутило. Потом стало жарко.

— Кого крутило? Тебя одного?

— Всю третью сотню. Мы стояли у мельницы.

Максим положил ложку.

— Сколько человек в сотне?

— Было сто одиннадцать. Сейчас на ногах, наверное, тридцать. Или меньше. Их всех свезли в амбар, потому что в палатках вонь.

За пологом посветлело. Максим сидел и слушал, как в двадцати шагах отсюда просыпается его собственная рота: кашлял часовой, звякнуло ведро, кто-то беззлобно ругался у коновязи. Все это было в двадцати шагах и одновременно очень далеко.

— Тейв, а почему ты не встал, когда тебя окликнули?

— Я не слышал, — сказал разведчик. — Я вообще плохо слышу третий день. И вижу как в тумане. Я думал, я иду. Мне казалось, что я иду.

— Куда ты шел?

Тейв открыл глаза. Глаза были мутные, воспаленные, но взгляд в них на мгновение собрался.

— К вам. У вас лекарь, который лечит наших. Ренд писал домой. Письмо читали всей деревней, потом оно ушло по рукам, потом дошло до нас. Наши говорят, что за рекой есть человек, который зашивает кого попало и не спрашивает, чей ты. Наш лекарь помер вторым. У нас теперь лечит кузнец, а кузнец умеет только жечь железом.

Максим сидел очень ровно и очень тихо. В кармане сумки, там же, где лежали запасные бинты, у него уже полгода лежал сложенный вчетверо неровный лист, на который он так и не смог ответить.

— Тейв. Последнее. Откуда вы пьете?

— Из ручья, — удивленно сказал разведчик. — А откуда еще? Он у мельницы. Хороший, холодный.

— А отхожие места где?

— За мельницей. Ниже, в кустах, чтобы вонь не несло на лагерь.

— Ниже по течению?

— Ну да. Не в самый же ручей.

Максим встал, вышел из палатки и остановился, щурясь на белый рассветный воздух. Лагерь просыпался. От кухни тянуло дымом, у бочек уже толклись двое водоносов, а мимо, позевывая, брел на смену часовой с ведром, из которого плескало на сапоги.

Вода в бочках была из ручья. Из того самого. Роту поставили здесь именно потому, что тут удобная излучина с чистым песчаным дном и не надо гонять телеги к колодцам.

Он нашел Гроля у штабной палатки. Капитан брился на воздухе, глядя в мутный кусок отполированной бронзы, и вид у него был как у человека, который сегодня не ложился.

— Заговорил? — спросил Гроль, не отрываясь от бритвы.

— Заговорил.

— Резервы?

— Капитан, у них третья сотня легла. Не в бою. Сто одиннадцать человек было, тридцать на ногах. Их лекарь умер. Они стоят у мельницы и пьют из ручья, а отхожие ямы у них вырыты у самой воды, чуть ниже стоянки.

Гроль медленно опустил руку с бритвой.

— Мельница выше нас по течению, — сказал он.

— В трех верстах. Я мерил, когда ходил за травой.

Капитан аккуратно, будто это было сейчас самым важным делом, вытер бритву о полотенце и сложил ее.

— Ты хочешь сказать, что их мор течет к нам по воде.

— Я хочу сказать, что он уже течет. Девять дней у Тейва. Значит, у них началось дней двенадцать назад, а в ручей попало и того раньше. У меня за последнюю неделю трое с животом. Я списал на сало, потому что интендант привез сало с душком и я на нем отыгрался. А это было не сало.

Мимо прошли водоносы с полными ведрами. Гроль проводил их взглядом до самой кухни, и Максим видел, как у капитана дернулась щека.

— Насколько это плохо?

— У нас в роте двести сорок человек. Если ничего не делать, через десять дней на ногах останется треть. Через двадцать я перестану успевать копать могилы.

— А если делать?

— Тогда, капитан, тебе придется отдать несколько приказов, за которые тебя поднимут на смех. И еще один, за который тебя, возможно, отдадут под суд.

Гроль сунул бритву за голенище и поглядел на ручей, серебряный и совершенно невинный в утреннем свете, на песчаное дно, на мальчишку-барабанщика, который присел у самой воды и с удовольствием черпал ладонями и пил.

— Эй! — заорал капитан так, что вздрогнул весь лагерь. — Отойди от воды!

Мальчишка испуганно отскочил. Гроль повернулся к Максиму, и лицо у него было тяжелое, как перед боем.

— Через десять дней ты будешь воевать не с ними, — сказал Максим. — Ты будешь воевать вот с этим. И оно уже идет к нам. По воде, капитан. И оно не спрашивает, чей ты.