Глава 2. Расписание перестало сходиться

Первое утро, о котором Артем ничего не знал заранее, оказалось совершенно обыкновенным.

Он проснулся в клети при кузне, где ночевал последние полтора месяца, услышал, как за стеной кто-то гонит гусей, и минуты три лежал, ожидая привычного укола в затылок. Укол приходил каждое утро обеих прошлых жизней: память сама выкладывала, что случится сегодня, во сколько и с кем, и надо было только выбрать, вмешиваться или нет.

Сегодня память молчала.

Он встал, вышел во двор, умылся из бочки и понял, что ему не по себе не от страха, а от пустоты. Как у человека, который двадцать лет ходил с часами и вдруг обнаружил на запястье голую кожу.

В той жизни, самой первой, до всех трех здешних, Артем двенадцать лет проработал диспетчером на узловой станции. Он знал про расписания две вещи, и обе оказались здесь важнее, чем умение держать меч. Первая: расписание не есть правда, расписание есть договор о том, как должно быть. Вторая, из которой первая и вытекала: расписание живет ровно до тех пор, пока кто-то каждый час сверяет его с тем, что реально стоит на путях.

Три с половиной месяца он жил по расписанию, выученному наизусть за две смерти. И все это время не сверял его ни с чем, потому что сверять было не с чем: расписание совпадало.

Оно перестало совпадать в конце месяца.

Первым не пришел соляной обоз.

В обеих прошлых жизнях обоз с солью проходил через Ольшанку в последнюю неделю Серпа, всегда с ночевкой, и вместе с ним приходили новости с юга. Артем ждал его два дня на въезде, потом сходил к развилке, потом вернулся и сел считать.

Обоз не пришел не потому, что с ним что-то случилось. Он не пришел потому, что герцог отвел войска. Дорога на юг, которую в прошлые круги перекрывали заставы, осталась открытой, и обозник, естественно, пошел коротким путем, минуя Ольшанку на полтора дня раньше.

Артем сидел на бревне у ворот и очень отчетливо понимал, что это только начало.

Он не просто вычеркнул из будущего войну. Он вытащил из-под всей карты один камень, и теперь каждая тропинка на ней ползла в свою сторону, тихо, без предупреждения, и никто, кроме него, даже не замечал, что что-то сдвинулось.

Через шесть дней в Ольшанку пришел человек из Заречья.

Он пришел пешком, без телеги, в чужом кожухе, и рассказал старосте, что Заречья больше нет. Пришли конные, десятка полтора, забрали зерно, забрали лошадей, спалили три двора, а когда мужики за вилы взялись, спалили остальные.

Артем слушал, стоя у плетня, и чувствовал, как холодеет спина.

Заречье не горело ни в первой жизни, ни во второй. Ни разу. В обоих прошлых кругах наемники барона Гроссена приходили к Ольшанке в начале зимы, потому что до этого их держали при войске за жалованье, и они честно ждали похода.

Похода не будет. Артем сам об этом позаботился. И полторы сотни вооруженных людей, которых больше никто не кормит, остались в этих краях без дела и с полным правом кормиться самим.

Ночью он лежал и спорил сам с собой, и спор шел по кругу.

Выходило, что он не спас Заречье, а сжег его. Не своей рукой, но своим письмом, своей лишней лошадью на постоялом дворе, своей аккуратной запиской старосте. Выходило, что помнить будущее и переделывать его есть одно и то же, что менять стрелки на путях, не зная, что творится за поворотом.

К утру он додумался до второй половины мысли, и вторая половина была спокойнее.

Диспетчер не знает будущего. Диспетчер знает, что где стоит прямо сейчас, и умеет посчитать, во сколько это доедет. Артем три круга пользовался памятью как расписанием и ни разу не удосужился завести себе то, чем расписание проверяют.

Он поднялся, взял уголь и на выскобленной доске нарисовал первое, что нарисовал бы на работе: схему путей.

Ольшанка посередине. Заречье на северо-востоке, полдня хода. Каменка на западе, день. Три мелких выселка. Дороги, броды, мельница на ручье, постоялый двор Мозеля на большаке, развилка у старого дуба. Рядом с каждым отрезком он проставил, сколько идти пешком, сколько на телеге, сколько верхом.

Потом сел и стал думать, кто по этим путям и так ходит каждый день.

Получилось больше, чем он ожидал.

Мозель, трактирщик на большаке, у которого останавливаются все. Разносчик Кила, таскающий иглы и ленты по трем деревням раз в восемь дней. Бабка Ставра, травница, которую зовут ко всем родам в округе и которая ходит куда угодно в любую погоду. Мельник, к которому все свозят зерно и который в лицо знает каждого. Пастухи, весь день сидящие на холмах и от скуки разглядывающие дороги. Двое мальчишек, гоняющих гусей к дальней старице.

Артем не стал никого вербовать. Он вообще старательно избегал слова, которое здесь означало бы виселицу. Он пошел и договорился так, как договорился бы о поставке дров.

Мозелю он привез два кувшина хорошего масла и попросил об одолжении: если через двор пройдут конные больше пяти, пусть трактирщик запомнит, сколько их, куда пошли и с грузом или порожние, а через восемь дней расскажет Киле, когда тот заглянет. Мозель посмотрел на масло, потом на Артема, потом пожал плечами. Ему было все равно, а масло было хорошее.

Киле он предложил три медяка за круг и одну простую вещь: пусть тот, обходя деревни, спрашивает не про новости вообще, а всегда одно и то же. Кто чужой проезжал. Сколько. В какую сторону. С чем.

— И все? — спросил разносчик.

— И все. Одинаково спрашивай. Каждый раз одними словами.

— Так скучно же.

— Зато сравнивать можно, — сказал Артем.

Бабке Ставре он вообще ничего не предлагал. Он просто раз в неделю приходил помогать ей толочь корни, и она за работой рассказывала все сама, потому что бабки всегда рассказывают все сами, если у них есть кому.

С мальчишками вышло дешевле всего: за железный крючок для удочки они согласились считать всадников на большаке и приносить счет каждый вечер.

Через три недели у Артема была доска, а на доске столбцы. Число, кто принес, что видел, где. Он сводил их каждый вечер при лучине, как когда-то сводил ленту прибытий, и первые дней десять сводить было нечего: показания путались, мальчишки завышали втрое, Мозель забывал уточнять направление.

Потом ряд начал складываться.

Конные проходили. Не каждый день, но регулярно, и всегда небольшими группами, от восьми до пятнадцати. Артем выписал все проходы в столбец по датам и стал смотреть на промежутки, потому что промежутки на его старой работе всегда говорили больше, чем сами события.

Промежутки были ровные. Пять дней. Иногда четыре, один раз шесть, но в среднем пять, и это не походило ни на случайность, ни на разбой.

Он перенес отметки на схему, поставил рядом с каждой дату и отошел на шаг.

По схеме шел круг.

Не рыскание, не набеги наугад. Правильный круг с центром где-то в этих местах, который они обходили по часовой стрелке, деревню за деревней, с шагом в пять дней. Заречье было на нем восемь дней назад. Каменка четыре дня назад.

Следующей на круге стояла Ольшанка.

Артем посчитал трижды, сверил даты по трем независимым источникам, потому что одному источнику он не верил принципиально, и получил девять дней. Может, восемь. Никак не больше десяти.

Он снял доску со стены, взял ее под мышку и пошел через всю деревню к кузне, и по дороге поймал себя на странном чувстве.

В первой жизни он бегал по Ольшанке и кричал, что придут наемники, и ему верили через раз, потому что откуда захожему человеку знать. Во второй он пытался говорить осторожнее и вышло еще хуже: осторожный человек, знающий лишнее, пугает сильнее крикливого.

Сейчас он нес доску.

Староста и кузнец слушали его в четыре глаза, и первым делом староста спросил именно то, что должен был спросить.

— А ты откуда взял?

— Мозель видел одиннадцатого, четырнадцать конных, шли на закат порожние. Кила слышал в Каменке шестнадцатого, там же прошли, уже с возами. Ставру звали в выселки девятнадцатого, она видела следы у брода, свежие, много. Мальчишки считали на большаке двадцать второго. Вот, все записано, у кого хотите спросите сами.

Кузнец, огромный и молчаливый, взял доску в свои лапищи, посмотрел на нее долго, потом ткнул пальцем в столбец.

— А тут почему пусто?

— Потому что двадцать шестого никто ничего не видел, — сказал Артем. — И я не стал придумывать.

Кузнец хмыкнул и вернул доску.

— Девять дней, говоришь.

— Восемь или девять.

Староста ушел собирать мужиков, а кузнец остался стоять у горна, вытирая руки о фартук, и вдруг спросил безо всякого перехода:

— Слышь. А ты кто вообще такой?

Артем открыл рот и понял, что впервые за три жизни может ответить, не соврав ни словом.

— Я раньше работал на дороге, — сказал он. — Не строил и не охранял. Считал, когда что придет. Стоишь и весь день сводишь, кто где сейчас едет, чтобы никто ни с кем не столкнулся.

— И платили за это?

— Платили.

Кузнец подумал.

— Дурная работа, — сказал он наконец. — Сидеть и ждать, пока кто-то во что-то влетит.

— Дурная, — согласился Артем.

Он вышел из кузни в темноту, дошел до плетня и постоял, глядя на дорогу, где сегодня ничего не происходило.

Ему было страшно.

По-настоящему, впервые за три жизни, тем ровным холодным страхом, который бывает, когда через восемь дней случится что-то важное и ты не знаешь, чем оно кончится. В первый круг он не боялся, потому что был уверен, что успеет всех спасти. Во второй не боялся, потому что уже знал, чем все кончится, включая себя.

Сейчас он не знал.

И где-то на дне под этим страхом лежало то, чему он сам удивился: он не хотел бы обратно.