Глава 1. Три дня до венчания

Пахло воском, лавандой и мокрой шерстью, и все это качалось.

Оксана открыла глаза.

Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и колени были не ее. Под ней подпрыгивала жесткая скамья, обитая ворсистым сукном, за маленьким мутным окном ползли назад голые черные деревья, и впереди мерно щелкали копыта.

Напротив, в темном платке, сидела пожилая женщина и вязала.

— Задремали, — сказала женщина, не поднимая глаз от спиц. — И слава богу. Вторую ночь не спите, я слышу.

Оксана осторожно посмотрела на свои руки.

Руки были узкие, белые, с длинными пальцами, и на безымянном сидело тонкое кольцо с темным камнем. Ногти чистые, коротко подрезанные. Ни одного пореза, ни одной трещины у ногтя, ни следа от проволоки, ни зеленого под ногтем.

У Оксаны Ветровой, шесть лет державшей цветочный магазин в торговом центре у вокзала, руки выглядели иначе. Всегда.

Последнее, что она помнила, была холодильная камера. Минус один, стеллажи с ведрами, она зашла пересчитать хризантему перед восьмым марта, потому что накладная не сходилась на четыре пачки, и дверь за спиной сделала свой обычный мягкий чмок.

— Аглая Матвеевна, — сказала женщина. — Вы что на руки свои уставились? Кольцо жмет?

— Нет, — сказала Оксана.

Голос был чужой. Выше и тоньше, чем свой, и говорил он не тем ртом.

Она повернула голову к окну. Стекло было мутное, в разводах, и в нем, поверх серых полей и мокрого снега, стояло отражение: узкое лицо, очень бледное, большие светлые глаза, русая коса, уложенная кольцом под меховую шапочку.

Отражение подняло брови вместе с ней.

Оксана посидела так, глядя на себя, пока не сообразила, что перестала дышать. Потом медленно выдохнула через нос и стала считать деревья за окном. Досчитала до сорока.

Паника подождет. Паника всегда ждет, если ей сказать подождать, а вот человек напротив ждать не будет, и человек напротив знает все.

— Няня, — сказала Оксана наугад.

Спицы остановились.

— Ну?

Попала.

— Расскажи мне про него еще раз.

Женщина отложила вязание на колени и посмотрела на нее так, как смотрят на больного ребенка, который просит на ночь ту же сказку в шестой раз.

— Про Льва Кирилловича-то?

— Про него.

— Да что ж я вам нового скажу, — вздохнула она. — Купец первой гильдии. Хлеб, лен, конопляное масло. Дом на Верхней улице, тот, с чугунным крыльцом, вы его тыщу раз видели. Годов ему сорок два, может, сорок три. Вдовый.

— Давно вдовый?

— Два года по осени будет.

— А умерла от чего?

Няня взялась за спицы обратно, и это было красноречивее ответа.

— Сердце слабое было, — сказала она.

— А говорят?

— Мало ли что бабы на торгу мелют.

— Няня.

— Аглая Матвеевна, — сказала няня твердо, — вам через три дня под венец. Вам сейчас про такое слушать нельзя, у вас и так лица нет.

Три дня.

Оксана взяла эти два слова, положила их отдельно, как кладут в сторону накладную, по которой будешь ругаться потом, и пошла дальше.

— Няня, а если я откажусь?

Спицы снова стали.

На этот раз женщина не стала охать. Она подняла глаза, и глаза у нее оказались умные и очень усталые.

— Сговорная запись подписана в феврале, — сказала она. — При свидетелях, в управе. Батюшка ваш руку приложил. Отказаться теперь можно, отчего же. Только тогда рядная запись рвется, и векселя батюшкины обратно живые.

— Живые это как?

— Это так, что за ним придут, — сказала няня. — Приставы придут, опись сделают, дом с лавкой продадут с торгов. А чего не хватит на покрытие, за то он в яму пойдет. Матвей Кириллыч в яме, Аглая Матвеевна, до Пасхи не досидит. Он у нас после Покрова и по лестнице-то с отдыхом ходит.

Оксана молчала.

— Так что вы, голубушка, отказывайтесь на здоровье, — сказала няня и снова взялась вязать. — Кто ж вам запретит.

Дальше ехали молча, версты три.

Оксана смотрела в окно и приводила в порядок то, что имела.

Имела она немного. Роман назывался «Долговая невеста». Она читала его прошлой осенью с телефона, в подсобке, между сменами, кусками по десять минут, и дочитала до конца только потому, что злилась.

Купеческая дочь Аглая Верейская. Отец разорился, долг перекуплен, дочь идет в уплату. Муж, Лев Радич, вдовец с дурной славой: город уверен, что первую жену он свел в могилу. Женится, привозит в дом и не трогает. Не бьет, не запирает, не кричит. Просто не замечает. Уходит в контору до света, возвращается затемно, за ужином молчит, а по первой жене носит траур третий год.

И Аглая в этом молчании тихо, аккуратно, без единого скандала гаснет.

Оксана помнила, как дочитала эту сцену на складном стуле среди ведер и сказала вслух, в пустую подсобку: да что ж вы делаете-то.

Продавщица Лена спросила из зала, все ли в порядке.

— Все в порядке, — сказала Оксана вслух, в карете.

— Чего? — не расслышала няня.

— Ничего.

Дом Верейских стоял на углу, за глухим забором: два этажа, низ каменный, верх деревянный, шесть окон по фасаду, и три из них с закрытыми ставнями. Оксана отметила ставни машинально, как отмечала бы витрину конкурента. Ставни закрывают, когда не топят. Не топят там, где не живут. Значит, половину дома уже сложили.

Во дворе дворник сгребал мокрый мартовский снег в кучу у забора. Он снял шапку и поклонился так низко, что Оксане захотелось сказать ему, чтоб не надрывался.

На крыльце ждала девчонка лет шестнадцати, вертлявая, в шерстяном платке крест-накрест.

— Барышня приехали! — заорала она в дом и тут же кинулась к карете, чуть не подвернув ногу на наледи. — Аглая Матвеевна, а мы вас к обеду ждали, а вы вон когда. Матвей Кириллыч уж три раза на двор выходили смотреть.

Оксана ступила на подножку и обнаружила, что ноги у нее не держат.

Не образно. Тело Аглаи Верейской качнулось, как пустой стакан на краю стола, и девчонка поймала ее под локоть с ловкостью человека, который делает это не в первый раз.

— Ой, — сказала девчонка. — Ну вот. Я ж говорила, надо было кушать.

— Как тебя зовут? — спросила Оксана.

Девчонка захлопала глазами.

— Ну Фрося же.

— Фрося. Хорошо. Держи крепче, Фрося, я сейчас пойду.

Она пошла. Двор был шагов двадцать в длину, и Оксана прошла их, считая: раз, два, три. На шестнадцатом стало легче.

В сенях пахло сургучом, кислой капустой и пылью. Из двери направо вышел человек и остановился на пороге.

Опрятный мужчина лет сорока, в темном сюртуке, волосы гладко зачесаны на пробор, руки сложены на животе. Он поклонился ровно на столько, на сколько положено кланяться дочери хозяина, и посмотрел на нее внимательно, снизу вверх, из поклона.

— С приездом, Аглая Матвеевна.

— Спасибо, — сказала Оксана.

— Дорога-то не растрясла?

— Дорога хорошая.

— Дорога скверная, — сказал он с мягкой поправляющей улыбкой. — До Спаса по такой распутице только в феврале и ездят. Матвей Кириллыч зря вас отпустили, я им говорил.

— А вы, стало быть, говорили.

— Мое дело маленькое, — сказал он. — Я говорю, они решают.

И отступил, пропуская ее к лестнице.

Оксана прошла мимо и на четвертой ступеньке спросила через плечо, не оборачиваясь:

— Фрося. Это кто?

— Стешин, — шепотом сказала Фрося. — Иван Спиридоныч. Приказчик наш.

— Давно у нас?

— Дык всегда, — удивилась Фрося. — Ну, годов пять.

Комната была маленькая, с низким потолком и мутным окошком в мелкий переплет. На стене висел вышитый коврик с оленем, у стены стоял сундук, обитый жестяными полосами, а на комоде лежало зеркало в костяной оправе.

Фрося поставила саквояж, спросила, не подать ли чаю, получила отказ и ушла, оглядываясь.

Оксана дождалась, пока шаги стихнут внизу, и села на сундук.

Потом встала, подошла к комоду и взяла зеркало.

Она смотрела в него сорок минут. Она знала, что сорок, потому что внизу били часы, и она слышала, как они пробили сперва половину, а потом целый час, и все это время держала зеркало обеими руками и разглядывала чужое лицо.

Оно было красивое. Это оказалось хуже всего. Если бы оно было страшное, ей было бы проще: страшное чужое лицо можно ненавидеть. А это было тонкое, светлоглазое, с ямочкой на подбородке, и оно шевелило бровями вместе с ней, и подергивало углом рта вместе с ней, и от этого повторения к горлу подкатывало.

Она положила зеркало стеклом вниз.

Дальше она делала все, что положено делать в таких случаях, и делала методично, как проверяют, почему не идет вода: сначала кран, потом фильтр, потом стояк.

Ущипнула себя за руку. Осталось красное пятно, потом побелело, потом снова покраснело. Живая кожа, нормальный отклик.

Умылась ледяной водой из рукомойника. Вода была настоящая, ломила зубы, и полотенце было настоящее, суровое, жесткое.

Зажмурилась и сосчитала до ста, медленно. На девяноста восьми в коридоре кто-то прошел со свечой, и полоска света проехала под дверью.

Открыла глаза. Коврик с оленем висел на месте.

Тогда Оксана села обратно на сундук, положила ладони на колени и сказала себе честно и без всякой жалости, как говорила себе в тот год, когда прогорела на фуре с розой и осталась должна почти двести тысяч:

Ну хорошо. Значит, живем тут.

К ужину она спустилась.

Столовая была вытянутая, холодная, с длинным столом на двенадцать человек, за которым сидели двое. На столе горели две свечи, и Оксана посмотрела на них внимательнее, чем на еду.

Свечи были сальные. Она уже видела в сенях, у зеркала, восковую, толстую, и та стояла незажженная.

— Аглаюшка, — сказал человек во главе стола.

Матвей Кириллович Верейский оказался невысоким полным стариком с мягким лицом и добрыми испуганными глазами. Поверх рубахи на нем был халат, на халате не хватало пуговицы. Он привстал ей навстречу и тут же сел, будто испугался, что зря встал.

— Как съездила? Молебен-то отстояла?

— Отстояла, — сказала Оксана, садясь.

— Ну и слава богу. Ну и хорошо.

Подали щи. Ели молча. Отец два раза начинал говорить и оба раза не договаривал, и Оксана поняла, что он не может смотреть ей в лицо дольше двух секунд подряд: взгляд у него соскальзывал на скатерть, на свечу, на собственные руки.

Она за шесть лет насмотрелась на такие взгляды. Так на нее смотрел поставщик, который знал, что в фуре половина розы с гнилой шейкой, и надеялся, что она не станет резать упаковку при нем.

— Папа, — сказала Оксана.

Слово вышло само и село как влитое. Матвей Кириллович вздрогнул и уронил ложку.

— Что, душа моя?

— Свечи почему сальные?

Он растерялся.

— Так... воск-то дорог нынче.

— А в сенях восковая стоит.

— Ту к венчанию берегут, — быстро сказал он. — Гостей встречать.

— Понятно, — сказала Оксана и доела щи.

Она уже знала, чего стоит дом, в котором для своих жгут сало, а для чужих берегут воск. Такие дома она видела в торговом центре каждую весну: когда у соседей по галерее вдруг начинало сиять окно, а внутри магазина гасили половину ламп, значит, у людей осталось на одну красивую витрину и ни на что больше.

После ужина она поймала Фросю на лестнице.

— Фрося. Сколько у нас в доме народу кормится?

— Дык... — Фрося зашевелила губами. — Вы, батюшка, я, Дуняша, кухарка Матрена, дворник Сила, кучер Аким. Нянька еще. Восемь.

— А было сколько?

— О-о, — сказала Фрося с удовольствием. — Было четырнадцать. Мы ж и лакея держали, и вторую кухарку, и садовника из немцев. Сад-то видали? Он теперь зарос весь.

— Когда убавлять начали?

— Да позапрошлой осенью, — сказала Фрося. — С Покрова. Батюшка тогда болели крепко, ну и пошло.

Оксана постояла, держась за перила.

Позапрошлой осенью. Два с половиной года назад. И два года по осени, как схоронили жену Радича.

Может, ничего. В книге дом разорялся сам по себе, потому что автору нужен был разоренный дом. Автору вообще многое было нужно, и он брал не спрашивая.

Но Оксана шесть лет прожила с мыслью, что совпадений в накладных не бывает. Бывают недосмотры и бывает воровство, а совпадений нет.

— Фрося, — сказала она. — А расчетная книга у нас где лежит?

— Чего? — не поняла Фрося.

— Книга. Толстая такая, в коже, с ремешком. Куда приход и расход пишут.

— А, — сказала Фрося. — Так в конторе, в шкафу. Иван Спиридоныч пишет.

— А папа?

— А батюшка подписывают, — сказала Фрося. — Батюшке теперь глазами трудно.

Няня пришла к ней перед сном, с сальной свечой в одной руке и стопкой белья в другой, и стала укладывать сундук.

Оксана сидела на кровати и смотрела, как из стопки выходит приданое. Двенадцать рубах. Шесть скатертей. Полдюжины полотенец с красной строчкой по краю. Шубка заячья, крытая синим сукном. Два подсвечника. Иконка в серебряном окладе.

— Все? — спросила она.

— Все, — сказала няня.

— А деньги?

Няня выпрямилась, держа скатерть на весу.

— Какие деньги, голубушка?

— Ну какие-нибудь. В приданое ведь кладут деньги.

— В приданое кладут, у кого есть, — сказала няня и стала складывать скатерть дальше. — У вас в рядной записи одна строка: платье и утварь по росписи, а денежной дачи нет. Он и не просил.

— Не просил, — повторила Оксана.

— Не просил, — подтвердила няня. — Я при том была, когда читали.

Оксана подтянула колени к подбородку.

— Няня. А эти вещи, они чьи потом будут?

— Чьи же. Ваши.

— А распоряжаться ими кто будет?

Няня посмотрела на нее поверх свечи долгим взглядом.

— Муж, — сказала она. — Приданое за женой числится, а в руках у мужа. На то и роспись, чтоб знать, сколько чего числится. Помрете бездетной, все обратно к батюшке отойдет по описи.

— А если он помрет?

— Тьфу на вас, — сказала няня без всякого испуга. — Вдове указная часть. Седьмая доля из движимого, четырнадцатая из недвижимого. Остальное родне и по завещанию.

— Седьмая, — сказала Оксана. — А подписать я сама что-нибудь могу?

— Что подписать?

— Что угодно. Вексель. Купчую. Прошение в управу.

Няня положила скатерть в сундук, прихлопнула ее ладонью и закрыла крышку.

— Аглая Матвеевна, — сказала она. — До венчания за вас батюшка. После венчания за вас муж. Вы такого не подписываете. Вы к нему приходите и просите.

— А если он скажет нет?

— Тогда нет, — сказала няня, и в голосе у нее было столько ровного, привычного, окаменевшего терпения, что Оксана впервые за весь день по-настоящему испугалась.

Ночью Оксана не спала.

Она лежала под тяжелым, пахнущим сундуком одеялом, в чужом теле, в чужом доме, и в голове у нее сама собой, без спроса, выстраивалась таблица.

Приход. Три дня. Дом, в который ее привезли на убой по чужому черновику. Одиннадцать лет опыта, из них шесть своих. Умение читать цифры. Отец, которого жалко.

Расход. Тело, которое не держит ее на ногах через двадцать шагов. Ни одного человека, кому можно сказать правду. Ни одного рубля своих денег. И три дня.

Она честно прикинула вариант, который был написан в книге: плакать в подушку, дождаться венчания, переехать, замолчать и гаснуть. Прикинула как предложение поставщика, с наценкой и сроками.

Слишком дорого при нулевой выгоде.

Оксана села в постели.

Ладно, сказала она себе. Ты не Аглая. У Аглаи не было ничего, кроме приданого и покорности, и обе эти статьи в графе прихода уже проедены. А у тебя есть одна вещь, которой в этом доме нет ни у кого.

Ты умеешь считать чужие деньги вслух.

За окном что-то стукнуло.

Она откинула одеяло, подошла к окошку и потерла ладонью наледь.

Двор был серый от снега и лунного света. По нему, от крыльца конторы к калитке, шел человек в темном сюртуке, без шубы, налегке, будто собрался на два шага. Под мышкой он нес что-то плоское, завернутое в холстину.

У калитки он остановился, оглянулся на дом и посмотрел вверх.

Оксана отступила от окна раньше, чем сообразила зачем, и постояла в темноте, прижавшись спиной к холодной стене, слушая, как бьется сердце в чужих ребрах.

Когда она снова выглянула, двор был пустой, а калитка притворена не до конца.

Она вернулась в постель, легла и стала ждать утра.

Утром она попросит книгу.