Когда птицы умолкли

Слева темнел лес. Справа открывалось ржавое осеннее поле под тусклым серым небом. Тяжёлые ветви нависали над дорогой, и капли влаги падали вниз с глухими шлепками, впиваясь в землю. Крытая повозка тащилась по размокшей дорожной глине. Внутри, среди сундуков и мехов, ехали две девицы лет двадцати.

Одной из них была утомлённая путешествием госпожа Адельхайд фон Штауфенберг — недавно повенчанная немецкая жена Генриха Монте, наместника Натангии, только вчера прибывшего из Магдебурга.

Сын прусского вождя возвращался домой после долгих лет заложничества, учения и службы при Ордене — с новой верой, новой речью и новой женой в придачу.

— Брат Генрих Монте стал примером спасённого язычника, ныне смиренного слуги Господня! Пусть союз его с дочерью достойного христианского рода утвердит победу света над тьмой! — сладко вещал епископ на церемонии благословения, с самодовольством взирая на благочестивую публику.

Выбор пал на одну из дочерей барона фон Штауфенберга — род не самый богатый, но древний и уважаемый в Магдебурге. Епископ счёл их дочек подходящими: благонравные, воспитанные, пусть и горделивые, зато с нужной набожностью и послушанием. К тому же семья, желая снискать благосклонность церкви, выдавала дочь с щедрым приданым — сундуками серебра, мехов и тканей.

Барон фон Штауфенберг не торговался: пусть всё это добро станет залогом новой дружбы. А там, глядишь, у него появятся и новые владения на Востоке. Так политический расчёт, облечённый в церковное благословение, принял вид брака.

Из трёх дочерей выбрали среднюю — Адельхайд. Дома, в Магдебурге, её звали Алейд — проще, мягче и немного по-детски. Она казалась идеальной жертвой для политики: достаточно знатна, чтобы украсить хроники, и достаточно воспитана, чтобы считать свою покорность добродетелью.

Алейд зябко куталась в нарядный плащ, подбитый беличьим мехом. Рядом дремала её служанка Анна — румяная, крепкая, с густыми каштановыми косами, выбившимися из-под чепца. Алейд бросила на неё быстрый, надменный взгляд и вдруг ощутила раздражение: рядом с Анной она казалась слишком белой, слишком тонкой, будто высушенной на ветру. Красота служанки — простая, тёплая, крестьянская — только сильнее подчёркивала кукольную утончённость госпожи.

Конвой был невелик: два брата ордена, четыре сержанта, десяток пеших слуг и возница. У каждого на поясе — меч, у некоторых за спинами торчали древки копий. Один из сержантов ехал рядом с повозкой, другой, постарше, следил за обозом сзади. На белых плащах различался чёрный крест, перепачканный грязью осенних дорог.

«Мой дом станет островком света среди этих мрачных лесов. Я покажу им, что женщина рода фон Штауфенберг — госпожа с кротостью Марии и силой Матильды Тосканской», — тщеславно фантазировала Алейд, поправляя бархатный венец, расшитый мелким жемчугом.

Но тут у неё резко прихватило живот.

— Ах, Господи… — выдохнула она, хватаясь за больное место.

— Всё ли в порядке, госпожа? — тревожно вскинулась Анна.

— Нет… Прикажи вознице остановиться. Сейчас… немедленно!

Возница, ворча, натянул вожжи. Алейд выбралась наружу, Анна замешкалась в повозке.

— Анна, пойдём со мной! — краснея, зашипела Алейд на нерасторопную служанку, и они поспешно скрылись в молодой поросли ольшаника.

Дождавшись, когда девицы исчезнут в кустах, сержант, ехавший рядом с повозкой, рыжий, веснушчатый парень, смеясь, переглянулся с товарищем:

— Смотри-ка, Борхард, наша барынька пошла ежей пугать!

Второй, чернобородый, не улыбнулся, только хмуро оглядел кромку леса:

— Лучше бы потерпела. Останавливаться у этой опушки — не к добру. Хорошее место для западни.

Первый фыркнул, потрогал крест на груди:

— Да сохранит нас Господь от нашего Солнышка и его прихотей.

— И от язычников тоже, — мрачно добавил второй и нервно поправил копьё у стремени.

В перелеске, среди опавших листьев и запаха осенних опят, Алейд присела, зажмурив глаза, и подумала, что в унижении не бывает мелочей. Холодный ветер противно задувал под подол.

— Ну вот, госпожа, теперь полегчало, да? — сказала Анна, когда они возвращались к дороге.

— Полегчало, — ответила Алейд с каменным лицом разгневанного готического ангела. — Осталось только не умереть до Кройцбурга.

Оба орденских сержанта замолкли, когда в кустах послышался треск: госпожа возвращалась, придерживая плащ. На её сапожки налипли жёлтые листья.

Она поднялась обратно в повозку, стараясь держаться гордо. Монте в седле не выдержал — украдкой ухмыльнулся, тут же сделав вид, будто ничего не случилось.

Это разозлило Алейд сильнее, чем собственная слабость.

Отряд двинулся дальше. Анна снова задремала. Правда, долго дремать ей не пришлось.

— Проснись, ленивая! — приказала Алейд, грубо толкая Анну в бок. — Воздух тяжёлый, господин всё молчит. Будто хороним кого.

— Птицы не поют, госпожа, — с сонной иронией пробормотала Анна. — Не к добру это.

— Молчи, Анна. Я не люблю суеверий.

Возница ругался, колёса проворачивались. Алейд измучилась от тряски, скрипа осей, от тяжёлой духоты под пологом. Она отодвинула занавеску и спрыгнула вниз, желая пройти немного пешком — подышать. Шагать оказалось легче, чем терпеть езду по колдобинам.

Монте по-прежнему ехал верхом впереди. Его спина, обтянутая плащом коричневого цвета, была прямой, движения уверенными. Он ни разу не оглянулся. Алейд поспешила за ним, но он будто специально игнорировал её присутствие.

— Так молчаливы вы, мой господин, — воскликнула она наконец. — Скажите мне, что происходит?

Он не повернулся. Только вороная лошадь под ним мотнула головой.

Она споткнулась о торчащий корень, едва не упала, но удержалась, чувствуя, как раздражение вытесняется страхом.

— Я не понимаю, господин… что… что происходит?

— Я говорил. Ты не слушала, — ответил он равнодушно.

Его голос был холоден и неприятен, как вода в придорожной луже.

Сердце Алейд забилось сильнее. Повозка позади застряла окончательно, возница звал на помощь. Замыкавшие конвой тевтонцы спешились. Один придерживал лошадей, двое прикрепили ремнями копья к сёдлам, оставили щиты у стремян и, упершись руками в борт, принялись толкать.

Из леса донёсся гул — низкий, протяжный, будто шум далёкого моря. Стая ворон с граем взметнулась из желтеющих крон.

Лошади заржали, тевтоны замерли. Между стволов посыпались воины — натанги. В их руках горели факелы, огонь трепетал на ветру, сверкал на копьях и топорах злым, кровавым блеском.

Из леса не полетела ни одна стрела. Те, кто прятался в тени, знали — среди немцев свой.

— Мой господин! Это враги? — вскрикнула Алейд, хватаясь за плащ Монте.

Он поднял руку в знак приветствия и крикнул на их странном, гортанном языке:

— Братра, нехамэй ме! Ас эсму йусан!

(Братья, не бейте! Я ваш!)

Алейд остолбенела. Монте спешился. Старший натанг вышел вперёд, оскалился и обнял его за плечи, звякнув трофейной кольчугой. Остальные заголосили, засмеялись, заулюлюкали от радости.

Впереди и позади вспыхнул скоротечный бой. Слуги разбежались. Алейд тряслась, закрыв лицо ладонями, стараясь не смотреть в ту сторону.

— Господин Генрих! Что вы делаете?! — всхлипнула она.

Он оборотился, и в его глазах не было ни гнева, ни раскаяния.

— Так должно быть!

— Так говорит предатель, не мой супруг!

Монте даже не поморщился. Отмахнулся от неё рукой.

— Идите спокойно, госпожа.

Алейд шарахнулась назад, не веря услышанному. К ней подступил натанг — огромный и безобразный, со сбитыми костяшками на ручищах, пахнущий застарелым потом и звериной кожей. Схватил её за локоть.

— Отпусти меня, я женщина знатного рода!

Натанг засмеялся гнилым ртом, не поняв ни слова. Монте о чём-то говорил с их командиром.

— Господин Генрих! Посмотрите на меня! — завопила Алейд.

Но «господин Генрих» спокойно развернул коня, и все двинулись в лес, оставив после себя трупы тевтонцев и разграбленную повозку.

Факелы чадили, накрапывал дождь. Чертополох и кусты цеплялись за платье. Ветки задевали Алейд по щекам, лезли в глаза. Сзади весело басили голоса, ржали лошади, и казалось, что сама эта дикая земля смеётся над ней.

Тем временем служанке Анне связали руки и усадили на лошадь, будто она представляла гораздо большую ценность, чем её знатная госпожа.

— Тан — дзива, — сказал кто-то. — Стипра, тургун дер!

(Эту — живой! Крепкая, на торге пригодится!)

Анна оглянулась на госпожу: перепуганное лицо Алейд было белее её барбетты. Она жалобно шептала, глядя под ноги:

— Иисус Христос, помоги мне, несчастной женщине…

Но Господь величественно бездействовал. Как впрочем, и всегда.