Без пяти сейчас.

В Лесу вдруг наступила странная пора, уже не осень, но ещё не зима. Но сама странность была в воздухе. Он стал густым, тягучим, как забытый кисель, и в нём витало всеобщее, невысказанное слово: «Потом».

Всё началось с того, что Заяц, наш добрый хранитель чудес, обнаружил у корней Марфы необычную находку. Это были старинные карманные часы в посеребренном корпусе, чуть помятом, но все еще блестящем. Они тихо, но очень отчетливо тикали. Заяц поднял их, завороженный. Стрелки показывали без пяти двенадцать.

«Какой точный механизм, — подумал он. — Теперь-то я буду всё успевать!» И он повесил часы на сучок рядом со своим местом, чтобы их тиканье отмеряло ритм лесных дел.

Но часы вели себя странно. Их тиканье не вплеталось в шум ветра и щебет птиц. Оно было настойчивым, суетливым и немножко тревожным.

Именно под это тиканье Белка Люся, обычно такая расторопная, в тот день замерла с орехом в лапках. Она смотрела на огромный дуб на опушке, весь усыпанный спелыми желудями.

— Знаешь, Заяц, — сказала она мечтательно. — Вот когда-нибудь, потом, я соберу все эти желуди. Не сейчас — сейчас я этот орех доем, потом гнездо проверю, потом… А вот потом, когда будут большие запасы, я устрою настоящий пир! Приглашу всех!

И, отложив мысль о дубе на потом, она помчалась суетливо пересчитывать уже собранные запасы.

Ёж Гордей, услышав тиканье, свернулся еще сильнее.

— Хорошие часики, — проворчал он из колючего клубка. — Напоминают, что время идёт. Вот скоро уже будет самое время для уютной спячки. А сейчас… сейчас я подготовлюсь к тому, чтобы потом как следует выспаться.

И он начал бегать туда-сюда, таская в нору подледеневшие листья для подстилки, но делал это с таким озабоченным видом, будто готовился не ко сну, а к сражению. Он не замечал, как последние тёплые лучики солнца ласкают его колючую спину.

Даже мудрый барсук Потап попал под гипноз часов. Он вышел из своей норы, посмотрел на закатное небо, переливающееся персиковым и лиловым, глубоко вздохнул и сказал:

— Красота-то какая. Надо будет как-нибудь, потом, сесть тут с кружкой малинового чая и просто полюбоваться. Обязательно. А сейчас мне эти карты досмотреть надо.

И он исчез в подземелье, оставив красоту вечера дожидаться своего «потом».

Заяц с беспокойством наблюдал за всем этим. Его мешок был полон. Он собрал и желуди для Люси, и душистый мох для Гордея, и ягод для чая Потапу. Но он не мог никому этого дарить, все были слишком заняты ожиданием того самого «потом», которое отсчитывали новые часы.

Тиканье становилось всё громче. Оно уже звучало не «тик-так», а «по-том, по-том». Лес, обычно наполненный текущими звуками жизни — шуршанием, перепалками, смехом, — теперь жил под однообразный аккомпанемент отсрочек.

Поменялось все вечером. К Зайцу пришла Сойка Маня, но не болтающая без умолку, как обычно, а какая-то притихшая.

— Заяц, — сказала она тихо. — Я сегодня пролетала над озером. Там такие облака отражались, как розовая вата. Я хотела позвать Люсю посмотреть, а она сказала: «Потом, Маня, я орехи считаю!». И я полетела одна, а пока летела, облака разошлись, и это «потом» уже не наступило.

В её глазах стояла непрошенная, легкая грусть.

Заяц посмотрел на часы. Стрелки всё так же показывали без пяти двенадцать. Казалось, они застыли на этой грани навсегда, лишь тиканье напоминало, что время-то уходит.

И тут Заяц понял, что часы показывают не время суток, а время, украденное у «сейчас» в пользу призрачного «потом». И стрелки никогда не сдвинутся с этой зловещей отметки, пока Лес будет жить в ожидании.

Не раздумывая, Заяц снял часы с сучка. Их тиканье теперь отдавалось у него в лапках.

— Марфа, — прошептал он. — Что же я наделал? Я принес в Лес не порядок, а болезнь.

— Не ты принёс, — скрипнула осина. — Ты лишь показал то, что уже было. Они и раньше жили «потом», просто без звукового сопровождения. Лекарство, как обычно, у тебя в мешке.

Заяц не сразу сообразил, что она имеет в виду, а потом заглянул в свой берестяной мешок. Там лежали не просто припасы: желудь с того самого дуба, который ждала Люся. Самый мягкий мох, который мог бы согреть Гордея сейчас. Засушенный цветок вереска — кусочек той красоты, что проморгал Потап.

Заяц действовал без плана, движимый внезапной острой жалостью к своим друзьям, которые в погоне за будущим счастьем пропускали настоящее.

Он подошёл к Белке, которая в сотый раз перекладывала орехи из кучки в кучку.

— Люся, — сказал он и протянул ей большой, гладкий желудь. — Это с того дуба. Он самый вкусный, попробуй.

Белка взяла желудь, надкусила, и суета вокруг неё как будто замерла. Люся проговорила тихонько:

— Он и правда самый вкусный. Прямо сейчас.

Заяц подполз к норе Гордея и молча положил внутрь горсть душистого мха. Через мгновение оттуда высунулся любопытный черный нос.

— Это для чего?

— Чтобы сейчас было уютно, — просто сказал Заяц. — Не готовься спать. Просто спи.

И, к собственному удивлению, Гордей, уткнувшись носом в мягкий, пахнущий летом мох, затих. И на самом деле задремал, убаюканный не мыслями о будущем покое, а его реальным присутствием.

Потапу Заяц не стал ничего говорить, он просто повесил тот засушенный цветок на ветку у входа в его нору, чтобы Барсук, когда вышел, то непременно его увидел.

А потом Заяц вернулся к Марфе. Часы в его лапе всё ещё тикали: «по-том, по-том». Он поднял голову и увидел, как последний луч заката пробивается сквозь редкую замерзшую листву, касаясь золотом поляны, ствола Марфы, его собственных ушек. Это длилось всего мгновение. Миг «сейчас», ради которого не нужно было никакого «потом».

Он взмахнул лапой и что есть силы швырнул часы в лесной ручей, что журчал неподалёку. Раздался тихий всплеск, потом бульканье. Тиканье захлебнулось и умолкло навсегда.

И снова наступила тишина. Но не тягучая от ожидания, а глубокая и живая. В ней послышалось, как Люся с удовольствием хрустит желудем, как мирно посапывает в своей норе Гордей. Как Потап вышел подышать и замер перед маленьким высохшим цветком, и на его солидной морде появилось неловкое, задумчивое умиление.

Заяц прижался спиной к Марфе. Без пяти двенадцать так и не наступило. Потому что время — не стрелки. Это шуршание листьев под лапкой друга, вкус желудя, съеденного не просто так, а с ощущением, что этот миг и есть подарок. Это тихий вечер, который не нужно откладывать, потому что он уже здесь, сейчас, и он прекрасен таким, какой есть.

И главное, что понял Заяц, жизнь заключается не в умении ждать светлое «потом», а в мужестве увидеть свет «сейчас». Вот прямо-прямо сейчас, не пока тикают часы, а пока друзья рядом. Пока Лес дышит полной грудью и живёт, а не готовится к жизни.