Глава 2. Слушающий

Барынин поднял голову от монитора, когда дверь открылась без стука, и по лицу его скользнуло не удивление даже, а что-то вроде усталого узнавания — будто он ждал этого, но надеялся, что оно не придёт сегодня. Ирина положила файл с листом на стол, поверх бумаг, и обеими ладонями припечатала, словно боялась, что лист упорхнёт.

— Вот. Четвёртая. Только что, на вахте, оставили. — Она говорила ровно, и сама удивлялась, как у неё это выходит. — Тот же лист, та же клетка, тот же почерк. Только теперь он разговаривает со мной. По имени-отчеству. Лично.

Барынин долго смотрел на файл, не притрагиваясь. Потом надел очки, которые носил только для чтения мелкого, вытащил лист, разложил на столе и прочитал, шевеля губами. Перечитал. Убрал очки.

— «Мы ещё поговорим — раньше, чем вы думаете». — Он откинулся в кресле, и скрип сиденья в тишине кабинета прозвучал как выстрел. — Ира. Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю. — Она села напротив, не дожидаясь приглашения. — Это значит, что либо всё это время я разбирала живого человека, который неплохо играл в мёртвых, либо у меня теперь есть прямой выход на того, кто пишет. Второй вариант мне нравится больше.

— А третий вариант тебе не нравится? — Барынин подался вперёд, и в голосе его вдруг проступила та медленная, тягучая осторожность, с которой он говорил про Косюру. — Что это не он вышел на тебя. Что это ты вышла на него. И он решил: ну что ж, пусть поиграем вместе.

Ирина молчала. Она думала о том же — с той самой секунды, как прочитала «простите, что так» в коридоре, — но не позволяла этой мысли оформиться в слова. Барынин, как всегда, снял с неё эту работу.

— Смотри сюда. — Он развернул к ней свой ноутбук. На экране была таблица, которую она узнала бы из тысячи: её собственная, «частотный анализ трёх закрытых эпизодов», но уже с пометками, которых она не вносила. Красным были выделены строки. — Я не спал полночи, извини. Прошёлся по твоим выводам — ты права, голос один. Но я заметил кое-что ещё, чего ты не заметила, потому что ты смотрела на слова, а я — на контекст.

Он ткнул пальцем в красное. Четыре строчки, четыре фразы из трёх разных записок.

— «Ты был моим воздухом». «Я больше не держу слова». «Земля стала мокрой, и я ухожу». «Простите, что так». — Барынин постучал по экрану. — Всё это — цитаты. Не стихи, не песни, не из Библии. Из судебных протоколов. Из дел, которые велись в этой области за последние десять лет. Я проверил по базе. Это чужие последние слова, Ира. Настоящих самоубийц, чьи записки проходили по реальным уголовным делам.

Ирина встала. Села снова. Ей вдруг показалось, что стены кабинета наклонились.

— Ты хочешь сказать, — голос её сел, — что он не пишет сам. Что он собирает это из архивов. Как конструктор. И что третья записка, у Косюры, — она тоже... собранная?

— Нет. — Барынин покачал головой. — Вот тут самое интересное. Три первые — я проверил все обороты, всё до последней запятой — все три записки на двести процентов собраны из чужих фраз. А вот эта, четвёртая, для тебя — в ней нет ни одного совпадения с базой. Ни одного. Он написал её сам. В первый раз за всё это время. — Он посмотрел на неё поверх очков. — Что бы это значило, как думаешь?

Ирина смотрела на лист в файле, на ровные строки, и внутри у неё, где-то под рёбрами, разрасталось то самое липкое, тёплое чувство, которое она привыкла называть азартом, но которое в последнее время всё труднее было отличить от чего-то другого.

— Это значит, — сказала она медленно, — что раньше он прятался за чужими голосами. А теперь заговорил своим. Потому что я его услышала. Он доволен. Он хочет, чтобы я его услышала ещё раз.

— Или, — Барынин тихо, почти ласково, — он готовит тебе пятую записку. И она не будет учебной.

В коридоре за стеной снова зазвонил городской телефон — тот самый, которым в бюро никто не пользовался. Ирина вздрогнула. Барынин переглянулся с ней, поднялся, вышел в коридор. Она слышала, как он снял трубку, как сказал короткое «бюро слушает» — и как вдруг замолчал, замер, и тишина эта продлилась слишком долго, слишком плотно, слишком неправильно.

— Барынин? — Она вышла в коридор.

Он стоял, прижимая трубку к уху, и лицо у него было белое — белое так, что даже губы побелели. Он медленно, очень медленно опустил трубку. Посмотрел на неё — и в глазах его впервые за все десять лет, что она его знала, Ирина увидела не усталость и не осторожность, а настоящий, живой, неподдельный страх.

— Там... — голос его сорвался. Он сглотнул. — Там сказали, что это твой рабочий номер, что они нашли его в бумажнике у мужчины, который сегодня утром, в шесть сорок, вышел на путепровод на объездной и не вернулся. Спросили, не твой ли это знакомый. И назвали имя.

Ирина почувствовала, как пол уходит из-под ног, ещё до того, как он произнёс это имя. Потому что в бумажнике у мёртвого человека лежал её номер. А она за восемь лет работы ни разу, ни единого раза не давала свой рабочий номер никому, кроме коллег и мужа.

— Кого? — прошептала она.

Барынин открыл рот, чтобы ответить, — и в этот момент у Ирины в кармане завибрировал телефон. Личное сообщение. От абонента без имени.

«Вы слишком хорошо слышите. А я — слишком хорошо пишу. Хотите узнать, кто был на мосту?»