Глава 2. Полчаса

Полчаса растянулись на три с половиной часа, и Вероника поняла это только тогда, когда за окном дождь сменился ровным серым рассветом, а Соня, обмотанная пледом с пандами, все еще спала на диване, время от времени вздрагивая и что-то бормоча.

Максим так и не вызвал такси. Он сидел в кресле напротив, вытянув ноги, и заснул сам где-то около двух ночи, уронив голову набок, а Вероника не стала его будить, потому что каждый раз, когда она поднималась проверить температуру у девочки, обнаруживала, что жар держится, не падая ниже тридцати восьми и семи, и будить единственного взрослого, способного помочь ночью, казалось глупостью.

В пять утра Соня закашлялась и открыла глаза, мутные, но уже не такие тяжелые, как накануне.

– Пить, – сказала она хрипло.

Вероника принесла воды маленькими глотками, придерживая чашку с отбитым краешком, ту самую, из брака, которая теперь снова оказалась при деле, будто и не стояла все эти четыре года без надобности в дальнем углу шкафа.

– Молодец, – сказала она тихо. – Хорошая девочка.

Соня посмотрела на нее долгим, изучающим взглядом, каким смотрят маленькие дети, когда пытаются понять, можно ли доверять новому взрослому в своей жизни.

– Ты доктор Ника, – сказала она наконец, повторяя, видимо, то, что услышала краем уха от отца ночью.

– Доктор Ника, верно.

– А мама тоже доктор?

Вопрос прозвучал буднично, без всякого трагизма, тем прямым детским тоном, который взрослые давно разучились себе позволять, и Вероника почувствовала, как внутри что-то сжимается от этой невинной прямоты.

– Мама была очень хорошей, – сказала она осторожно, не зная толком, как разговаривать с трехлетним ребенком о смерти. – Папа тебе рассказывал про нее?

– Она на облаке, – сказала Соня уверенно и зевнула. – Папа говорит, она видит меня оттуда. Только не разговаривает, потому что оттуда далеко разговаривать.

– Это правильные слова, – сказала Вероника, чувствуя ком в горле.

Максим проснулся от их голосов, дернулся, мгновенно и не по-взрослому испуганно, как просыпаются люди, привыкшие к тому, что каждое пробуждение может принести плохую новость.

– Как она? – спросил он хрипло.

– Лучше. Пьет воду сама, разговаривает. Температура спадает.

Он потер лицо ладонями, и на секунду вся его уверенность, весь тот разворот плеч, который Вероника помнила по прежним годам, исчез, обнажив человека, который два месяца держится на одном упрямстве.

– Спасибо, – сказал он тихо. – Я не знаю, что бы делал без тебя этой ночью.

– Ты бы вызвал скорую еще раз и дождался.

– Час ожидания с ребенком, у которого апатия на фоне жара, – сказал он. – Ты сама учила меня бояться именно этого симптома.

Она не нашлась, что ответить, и вместо этого пошла на кухню варить кофе, потому что руки снова просили дела больше, чем голова хотела разговоров.

Максим появился следом, встал в дверях, не решаясь войти дальше.

– Мне нужно на работу к девяти, – сказал он. – А Соню оставить не с кем. Няня уволилась на прошлой неделе, сказала, что не готова к такому графику, детский сад закрыт на карантин до понедельника.

Вероника замерла с чашкой в руке.

– Ты хочешь попросить меня посидеть с ней?

– Я понимаю, что прошу слишком много.

– Ты просишь слишком много, – согласилась она. – У меня прием с восьми, четырнадцать талонов до обеда плюс экстренные, которые всегда добавляют сверху. Я не могу просто взять больного ребенка на работу.

– Я знаю, – сказал он тихо. – Прости, что вообще спросил.

Он повернулся, чтобы уйти собирать вещи, и Вероника вдруг заметила, каким усталым стало его лицо за эти два месяца, каким постаревшим, будто внутри что-то надломилось и не собиралось срастаться обратно, и это зрелище против воли трогало ее сильнее, чем она готова была признать.

– Подожди, – сказала она.

Он остановился.

– У нас в поликлинике есть комната отдыха для персонала, – сказала Вероника медленно, обдумывая слова по ходу произнесения. – Заведующая иногда разрешает оставлять там детей сотрудников, если совсем некуда деться. Я могу попробовать взять Соню с собой на утро, пока ты найдешь новую няню. Только это разовая история, Максим. Не система.

Лицо его мгновенно изменилось, облегчение проступило так явно, что Вероника даже отвела взгляд, будто увидела что-то слишком личное.

– Спасибо, – сказал он снова, и на этот раз в голосе звучало настоящее, невыдуманное чувство.

Прежде чем ехать в поликлинику, она заскочила домой переодеться, и Максим ждал внизу в машине, придерживая для нее заднюю дверь, чтобы усадить Соню в детское кресло, которое, как оказалось, всегда возил с собой на всякий случай.

– У тебя даже кресло с собой, – заметила она, устраиваясь на переднем сиденье.

– Приходится быть готовым ко всему, – сказал он, заводя мотор. – Первые недели после Алины я вообще не понимал, как люди справляются с этим в одиночку. Ты просыпаешься утром, и на тебе не только твоя собственная жизнь, а еще чужая, маленькая, полностью зависящая от того, не забудешь ли ты вовремя покормить, одеть, отвезти.

– Родители Алины совсем не помогают?

– Пытаются, – сказал Максим, глядя на дорогу. – Звонят каждую неделю, спрашивают про здоровье, шлют переводы на всякие детские вещи. Но они в Кирове, обоим за семьдесят, тетя Соне из Москвы предлагала забрать девочку хотя бы на месяц, дать мне передохнуть, только я не готов отдавать ее куда-то дальше своей квартиры даже на неделю.

– Боишься, что не вернут?

Он бросил на нее короткий взгляд, удивленный такой прямотой вопроса.

– Боюсь, что привыкну обходиться без нее рядом, – сказал он тихо. – А потом окажется, что мне это удобнее, чем быть отцом каждый день. Я слишком хорошо помню себя четыре года назад, чтобы доверять собственной готовности справляться с трудностями там, где проще сбежать.

Вероника промолчала, потому что сказать на это было нечего: она сама четыре года гадала, был ли его страх перед отцовством трусостью или же честной, пугающей самому себе правдой о собственных пределах.

Заведующая, Марина Олеговна, женщина строгих правил, но с мягким сердцем к детям персонала, оглядела Соню, сидящую на банкетке в приемной с рюкзаком-пандой на коленях, и вздохнула.

– Вероника Дмитриевна, у вас, я слышала, нет своих детей, – сказала она без тени злости, просто констатируя факт, который знал весь коллектив. – Откуда же чужой ребенок в комнате отдыха с самого утра?

– Соседская девочка, мать в больнице, отец на работе, некому оставить, – соврала Вероника гладко, чувствуя, как ложь дается на удивление легко для человека, который терпеть не может врать.

– Ну хорошо, – сказала Марина Олеговна, все же смягчившись. – До обеда пусть побудет, только тихо. И осмотрите ее сами на всякий случай, раз уж она под вашей ответственностью.

Между приемами Вероника заходила проверить Соню, которая рисовала цветными карандашами, найденными в шкафу медсестры, на обороте старых бланков, и один раз застала девочку сидящей неподвижно с фотографией в руках, той самой, из рюкзака, разглядывающей лицо матери с той внимательностью, которая у взрослых называется скорбью, а у детей просто выглядит тихим, недетским молчанием.

– Что ты рисуешь? – спросила Вероника, присаживаясь рядом.

– Маму, – сказала Соня, показывая рисунок: неровный овал с двумя точками вместо глаз и волной вместо волос. – И тебя.

Вероника посмотрела на второй персонаж рядом с материнской фигурой, тоже женский, с длинными волосами и белым халатом, наспех нарисованным поверх тела.

– Почему меня?

– Ты добрая, – сказала Соня просто, тем тоном, которым дети произносят очевидные вещи, не понимая, почему взрослые вокруг них так часто в них сомневаются. – И у тебя пахнет как у мамы. Таким же кремом.

Вероника не нашлась с ответом и просто обняла девочку, коротко, стараясь не показать, как сильно дрожат руки.

Максим приехал забирать дочь в половине третьего, уставший, но заметно спокойнее, чем утром.

– Нашел временную няню, – сказал он с порога. – На неделю, пока не подберу постоянную. Спасибо тебе, Ника. По-настоящему.

– Не за что.

Он посмотрел на нее долгим взглядом, и в этом взгляде она прочитала то, чего боялась больше всего: не благодарность, а что-то более глубокое, растущее с каждым часом, проведенным рядом.

– Слушай, – сказал он, когда уже держал Соню за руку у выхода. – Заведующая в детском саду попросила у меня контакты на всякий случай, если со мной не свяжутся в экстренной ситуации. Я вписал тебя.

Вероника застыла.

– Когда?

– Два месяца назад, – сказал он тихо. – Когда Алина только умерла и я понял, что остался с ребенком совсем один в этом городе. Я тогда просто вписал единственного человека, которому доверял бы Соню в самой страшной ситуации.

– Ты мог хотя бы предупредить.

– Мог, – согласился он. – Но тогда пришлось бы объяснять, почему я до сих пор считаю тебя своим самым близким человеком спустя четыре года после развода, а к этому разговору я оказался не готов ни тогда, ни сейчас.

Он ушел, уводя Соню за руку, а Вероника осталась стоять в коридоре поликлиники, глядя им вслед, и телефон в кармане халата снова завибрировал: мать писала, что Люся из третьего подъезда опять видела машину Максима возле дома, теперь уже среди бела дня, и спрашивала, не пора ли им серьезно поговорить.