Глава 4. Свет в двадцать четвёртой

Матвей стоял, не двигаясь, пока ветер холодил кожу сквозь расстёгнутую куртку. Человек в окне не убирал руки — помахал ещё раз, медленнее, будто давал время рассмотреть себя. Высокий, широкоплечий, с сединой, схватившей виски даже на этом расстоянии. Матвей знал эту фигуру. Он видел её тысячу раз на старых оперативных фотографиях, на справках, которые когда-то подшивал в папки с грифом «секретно».

Ковалёв. Живой. Невозможный, похороненный, а всё-таки живой.

Матвей сунул руки в карманы — пальцы нащупали скомканную визитку. Ту, что соседка нашла в ящике. Он машинально развернул её, хотя и так знал наизусть: чёрный картон, золотая каллиграфия, номер без кода города. И внизу, мелко, будто приписка наспех: «Вы найдёте меня, Стрельцов. Вы всегда находили».

Он поднял взгляд. Человек в окне отступил на шаг, и на долю секунды Матвей снова увидел вторую фигуру — ту, неподвижную, в глубине комнаты. Она стояла под прямым углом к свету, и теперь, когда Ковалёв отошёл, стало видно: у фигуры заломлены назад руки. Связаны. И голова опущена, как у того, кто потерял сознание или уже не в силах держать её.

— Держись, — прошептал Матвей сам себе и шагнул через дорогу.

Подъезд был открыт. Старая кодово-магнитная дверь, которую жильцы давно заклинили кирпичом, чтобы не чинить. Матвей поднялся на третий этаж пешком, не вызывая лифт, — привычка, оставшаяся с оперских времён: лифт встречают, лестницу — нет. На площадке пахло пылью, сыростью и чем-то ещё — сладковатым, металлическим. Он втянул носом воздух и пожалел об этом. Этот запах он узнал бы из тысячи других.

Дверь в двадцать четвёртую была приоткрыта. Настолько, что в щель тянуло тёплым светом и той же сладкой гнилью.

Матвей толкнул дверь плечом. Она пошла легко, без скрипа — смазанная, ухоженная. Внутри всё кричало о том, что здесь кто-то живёт: свежая газета на столике у окна, чашка с недопитым чаем, в которой ещё поднимался пар. Чай был горячий. Совсем горячий.

— Долго же ты шёл, — раздался голос из глубины комнаты. Тот самый, из трубки. Только теперь он был не электронным, а живым, тёплым, почти дружелюбным. — Я уж решил, что придётся тебя выманивать ещё раз. А я, знаешь ли, не люблю повторяться.

Матвей прошёл вперёд, на звук. В большой комнате, у окна, стоял человек — и теперь Матвей видел его целиком. Молодой, лет тридцати, с тёмными волосами и острым, цепким взглядом. Даниил Гроза собственной персоной. Тот, кого Алина называла «пропавшим братом». Тот, чьи фото Матвей изучил вдоль и поперёк за последние три дня.

На фотографиях он был мягче. Живее.

— Ты не его брат, — сказал Матвей, не спрашивая. — Ты вообще ему не родня. Алина — не сестра. Вы оба врёте с первой строчки.

Даниил улыбнулся — широко, искренне, будто услышал лучший комплимент в жизни.

— Верно. Ты всегда был умным, Стрельцов. Поэтому тебя и выперли. Не потому, что взял взятку, — ты ведь её не брал. А потому, что начал задавать вопросы, на которые у начальства не было ответов.

Он кивнул в сторону угла комнаты. И только тогда Матвей позволил себе посмотреть туда, куда не хотел смотреть всё это время.

В кресле у стены сидел человек. Связанный, с заклеенным ртом. Мужчина лет пятидесяти, в грязной рубашке, с синяком под глазом. Он поднял голову, и Матвей узнал его. Не по лицу — по глазам. По тем самым глазам, что смотрели на него из справок, которые он когда-то сам подписывал.

Ковалёв. Настоящий. Живой. Связанный.

— Вот он, твой пропуск, — сказал Даниил, проследив за его взглядом. — Можешь забрать его. Отвезти куда надо. Стать героем. Сдать меня, сдать Алину, закрыть дело. Получить втрое больше денег, чем ты вообще когда-либо зарабатывал.

Матвей перевёл взгляд на Даниила. Тот стоял спокойно, без оружия в руках, без напряжения. Слишком спокойно для человека, который держит связанного бывшего опера под прицелом невидимой сделки.

— А чего хочешь ты? — спросил Матвей.

— Чтобы ты нашёл то, что спрятано в цехе, — ответил Даниил. — То, из-за чего тебя выперли три года назад. То, из-за чего Ковалёв должен был умереть, но не умер. То, что Алина хочет найти не меньше меня, только по своим причинам.

Он сделал шаг к Матвею. Между ними оставалось два метра. Один.

— Но главное, — Даниил понизил голос до шёпота, — ты должен понять, что мы не враги. Мы — три стороны одного треугольника. И если я сейчас уберу руки, ты увидишь, что у меня в кармане лежит точно такая же визитка, как у тебя. С тем же номером. Только там моя фамилия, а не твоя. И там написано: «Вы станете свободны, Стрельцов. Как только найдёте то, что я спрятал».

Матвей сглотнул. В комнате стало тихо. Слышно было только, как тяжело дышит связанный Ковалёв сквозь пластырь на губах.

— Я не стану ничего искать, пока не узнаю, что ты сделал с Алиной, — сказал Матвей. — Ты оставил её одну, а она ищет тебя месяц. Она пришла ко мне и соврала. Первый раз в жизни я рад, что клиент соврал первым.

Даниил опустил глаза. Впервые за весь разговор он не улыбался.

— Алина, — повторил он с неожиданной горечью. — Ты думаешь, она ищет меня? Она ищет не меня, Стрельцов. Она ищет то же, что и я. Просто она не знает, что её брат давно мёртв. И что убил его не кто-то чужой. А тот, кто сидит сейчас в этом кресле.

И он кивнул на Ковалёва. Так спокойно, будто говорил о погоде.