Глава 3. Вода не забывает
Дорохов перечитал сообщение трижды, хотя буквы и так врезались в память с первого раза. «Твой отец тоже не там утонул». Не «не утонул». Не «не там, где ты думаешь». А именно «не там». Словно человек, написавший это, знал, что карьер — лишь точка на карте, а настоящее место где-то ещё, и оно ждёт, когда до него додумаются.
Он набрал номер. Гудки шли длинные, глухие, как будто телефон звонил из-под воды. Никто не ответил. Через минуту попробовал снова — тот же результат. Экран погас, и в машине стало тихо, только стрелка спидометра дрожала на нуле.
Дорохов убрал телефон в карман и снова вырулил на дорогу. Руки на руле были спокойны, но внутри, под рёбрами, сидел холодный ком — тот, что он хорошо знал. Он появлялся всякий раз, когда дело шло не по бумаге, а по живому. Ком не обманывал его ещё ни разу.
Карьер встретил его тем самым воздухом — сырым, тяжёлым, пахнущим ржавым железом и тиной. Дорохов заглушил двигатель и долго сидел в темноте, привыкая к тому, что вокруг нет ни фонарей, ни людей. Только вода. Чёрная, неподвижная, как вчерашняя плёнка на теле Рябцева.
Он вышел и прошёл по тропе, что вела от развязки к обрыву. Место, где сегодня утром суетились оперативники, теперь было пустым и чужим. Ленты сняли, следы затоптали, только на глине остались отпечатки сапог — его собственные, если судить по размеру и рисунку протектора.
Дорохов встал у самого края. Внизу, в толще воды, что-то белело — то ли мусор, то ли коряга, то ли отражение луны, пробившейся сквозь тучи. Он смотрел на это пятно долго, пока глаза не начали слезиться от ветра.
— Ну и что ты хотел мне сказать? — спросил он вслух, обращаясь неизвестно к кому — к воде, к погибшему, к отцу, который двадцать лет назад стоял, возможно, на этом самом месте.
Ответа не было. Только плеск волны, накатившей на берег, будто что-то крупное шевельнулось на дне и перевернулось на другой бок.
Он отошёл назад, к машине, достал фонарь и посветил вдоль кромки воды. Луч выхватил из темноты обрывки камыша, мокрый песок, ржавую арматуру. И под кустом, метрах в трёх от воды, — что-то, что заставило его замереть.
След. Не свежий, не глубокий, почти смытый дождём. Но след чётко отпечатался в глине: подошва ботинка, а на ней — характерный рисунок. Дорохов нагнулся и повёл лучом по краю отпечатка.
Это был не его след. И не след сегодняшних криминалистов. Судя по тому, как глина затянулась плёнкой, ему было не меньше трёх суток. А самое странное — след вёл не к воде, а от неё. Кто-то поднялся из карьера и пошёл к развязке, не оставив при этом ни мокрых пятен на земле, ни примятой травы у берега. Будто вышел из воды сухим.
Дорохов выпрямился. Пальцы, державшие фонарь, слегка подрагивали, но не от холода. Он сделал мысленную пометку: завтра с утра — к начальству, с официальным запросом. Но даже сейчас, стоя над водой в глухую ночь, он понимал: бумага не поможет. Тот, кто поднялся из карьера, не оставил бы следов, если бы не хотел, чтобы их нашли.
Он уже повернулся, чтобы идти к машине, когда телефон снова завибрировал. Третий раз за ночь. Дорохов взял трубку, не глядя на экран, и прижал к уху. В динамике — тишина, лишь далёкий шум, похожий на дыхание большого города. Или на плеск воды.
— Ты там, — сказал Дорохов. Не вопрос — утверждение.
В трубке что-то щёлкнуло, и тихий, искажённый помехами голос произнёс всего одно слово:
— Смотри, что у него в кармане пальто.
Связь оборвалась. Дорохов выдержал паузу, затем медленно опустил телефон. В кармане пальто Рябцева, которое уже лежало в морге, наверняка было полно вещей: документы, ключи, телефон. Но голос сказал — «смотри», а не «найди». Будто то, что он должен найти, уже известно и лежит на самом виду, а он, следователь, двадцать лет просидевший в этом городе, просто не удосужился посмотреть.
Он глянул на чёрную воду в последний раз. Где-то там, под толщей, лежали камни, которые двадцать лет никто не пересчитывал. И, возможно, под ними — не только кости отца, но и ответ на вопрос, почему бизнесмен Рябцев, пьяный и поскользнувшийся, оказался в карьере с чужим илом в лёгких.
Дорохов сел в машину и включил зажигание. Дорога до морга заняла меньше десяти минут, но они показались ему самыми длинными за последние годы. Он думал о пальто. О мокрых полах. О тёмных коротких волосах, что подняли из воды, — и о том, почему при виде их у него так сжалось сердце, хотя он прекрасно знал, что это не отец.
А потом он вспомнил. Утром, когда тело уже лежало на носилках, он заметил у Рябцева на запястье часы. Чёрный ремешок, светящийся циферблат. И на мгновение ему показалось, что стекло на часах — треснутое, в одном и том же месте, как у командирского «Востока» его отца.
Дорохов нажал на газ.