Глава 3

Чуть больше двух месяцев я прожила в главной усадьбе поместья Липки. Заканчивался первый месяц весны. Солнышко радостно согревало, и на улице заметно потеплело. Снег местами начал таять, обнажая тёмную землю. Дорожки в саду подсохли — можно смело выходить на прогулку. Весна уверенно подготавливала всё живое к пробуждению, и от этого у меня настроение было приподнятым.

Я стояла во дворе, вдыхая свежий воздух, и невольно улыбалась. Настя, ох и шустрая девчонка, ловко сметала остатки снега с крыльца, напевая себе под нос незамысловатую песенку.

— Настя! — окликнула я её. — Расскажи ещё что-нибудь про эти места.

Девочка вскинула голову, её синие глаза округлились от любопытства.

— А что рассказать-то, барыня? Про рощу али про горы?

— Про горы! — воскликнула я. — Там ведь наверняка столько всего интересного! Руда, самоцветы, и прочие ископаемые…

Настя на секунду задумалась, почесала веснушчатый нос и, пожав плечами, выдала:

— Каки-таки скопаемы?.. — и снова уставилась на меня с тем же изумлённым видом.

Я вздохнула. Ну вот, опять. Девочка была жутко любопытная и шустрая и наверняка знала бы, если б неподалёку велись хоть какие-нибудь разработки. В итоге она рассказала только, что в деревнях посуду изготавливают на продажу — глиняную и деревянную, да урожай с огородов сбывают.

Наш дом был довольно большой — настоящий высокий терем с красивыми башенками и балкончиками, со всех сторон окружённый превосходным садом. Сразу за ним большая липовая роща. Оттого и название «Липки». Сразу за рощей — горный массив, густо покрытый лесом.

Как я узнала, усадьба наша находится недалеко от города Ерем, Еремского уезда, Саюрской губернии, государства Росского. Территория, принадлежавшая поместью, довольно обширная: включает в себя лес, приличный кусок горного хребта и вполне себе широкую реку. И вот эти все леса-горы манили к себе неимоверно.

Я часто замирала, глядя в ту сторону. Это же почти Клондайк неизведанный! Руки тянулись поправить на плечах рюкзак, но почти сразу я себя останавливала. У меня нет рюкзака!!! И это странно очень.

Даже если Настя не обо всём знает, у свекрови спрашивать бесполезно. Софья Петровна любую тему сводила к нытью и жалобам на трудную жизнь, а следом сразу же сокрушалась, что даже невестка, то бишь я, досталась ей бедная, почти без приданого.

Я молчала, лишь слегка сжимала кулаки под складками платья. Надеялась, что скоро окончательно потеплеет, снег сойдёт, и я обязательно отправлюсь в экспедицию в горы. Мне так сильно хотелось туда, что казалось, моё терпение лопнет, и в один прекрасный день я потопаю в лес в чём стою. И плевать на холод и снег.

Карту государства, а тем более мира, я так и не нашла. Библиотеки в доме нет, потому как книги отсутствуют напрочь. Никто и никогда их не читал. Есть только подшивка газет в гостиной. Из них я узнала, что правит государством Святослав II Игоревич (Сокол Ясный), великий князь Росский. В каждой газете — новые указы о разном. Княжескую персону никто не обсуждает, только кланяются изображению мужчины средних лет с кудрявой шевелюрой блондинистых волос и голубыми глазами. Его портрет висел на видном месте в гостиной. Пока что я мысленно откладывала в дальний ящик подобные странности, надеясь, что когда-нибудь обязательно в них разберусь.

Эти газеты раз в месяц привозил мужчина лет пятидесяти, Степан Иванович, которого помещица Софья Петровна гордо называла дворецким. Я бы назвала его управляющим. Двери он не отворял, хотя, признаться, и гостей в доме пока я не видела, а вот поручения всевозможные выполнял. Ездил в деревни с проверками, в город за покупками и отчитывался перед свекровью за каждый грошик.

Однажды я застала его в прихожей, когда он разбирал какие-то бумаги.

— Степан Иванович, скажите, а в этих горах… Может, кто-то раньше руду добывал? Или хотя бы камни красивые находил?

Он поднял на меня спокойные, чуть усталые глаза и неторопливо поправил очки.

— Горы-то наши, барыня, старые. Много чего в них было, да всё давно позабыто. Нам бы с хозяйством управиться.

Я кивнула, хотя внутри всё кипело от нетерпения.

Софья Петровна была довольно дотошной. Всё знала наперечёт: сколько крестьян в какой деревне, как их зовут, чем каждый занимается. Что и где нужно посадить, что лучше растёт, а что хуже. Что следует продать, а что оставить.

Впечатление о хозяйстве складывалось такое: не слишком богатое, но довольно крепкое.

Мне и ей еду подавали простую, сытную: щи с кислой капустой, юшку рыбную, свёклу запечённую, каши, рыбу томлёную в печи, пироги с грибами и молочку разную. Изредка — мясо отварное. Из сладкого — только мёд.

Я было сунула нос на кухню, очень уж хотелось узнать, можно ли хоть пряников медовых напечь. Точно знаю, что очень их люблю и умею готовить. Ржаная мука есть — хлеб из неё подавали на стол, мёд есть… Но меня оттуда быстро выпроводили.

— Барыня, не обессудьте! — нахмурилась кухарка Матрёна, вытирая руки о передник. — Тут и без того дел невпроворот!

— Не кричи, Матрёна, просто… очень хочется пряников. Я бы сама всё сделала, даже дров наколола бы…

Матрёна фыркнула, но в глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие.

— Дрова-то найдётся кому наколоть. Да барыня наша, Софья Петровна, продукты выдаёт внатяжечку да впритрусочку. Больно не разготовишься.

Дворня питалась в основном жидкой кашей на рыбной юшке да хлебом. Не голодали, но и не жировали. Так что продуктов свекровь мне не дала, посчитала баловством и транжирством, снова поминая нищее приданое. Обидно…

Я довольно быстро познакомилась с прислугой. По дому сновали пяток девчонок в лаптях и сарафанах — они всё чистили, мыли, стирали, убирали. В светёлке сидела швея. Новое, правда, редко шила — в основном латала старые вещи. Был и кучер, он же башмачник. Кучер вместе с дворником жили в сторожке. Кухарка да пара крепких мужиков средних лет — они топили печи, носили воду и делали прочие мужские дела.

Дворника звали Пантелей. Он, помимо уборки двора, вырезал ложки и разнообразные плоские прямоугольные тарелки. Всё простое и незамысловатое. Свои изделия он сдавал дворецкому, который затем их продавал.

Как-то раз я застала Пантелея в мастерской — он сидел на низенькой табуретке и аккуратно выводил узор на деревянной ложке.

— Пантелей, а сможешь ты для меня несколько форм для печатных пряников вырезать? — спросила, присаживаясь рядом. — Как Феденька мой подрастёт, буду его баловать вкусняшками.

Пантелей пожал плечами, но в глазах мелькнул интерес.

— Попробовать можно. Только дерево нужно хорошее, липовое.

Я тут же схватила уголёк и набросала на липовой плашке несколько простых узоров — сердечки, звёздочки, птичек.

— Вот так примерно. Чтобы красиво было, но не слишком сложно.

Пантелей наклонился, внимательно рассмотрел рисунки, хмыкнул и кивнул.

— Ладно, сделаю. Дня за два управлюсь.

И правда, через пару дней у меня были отличные формы для пряников — аккуратные, с чёткими узорами. Я бережно держала их в руках, представляя, как буду печь пряники для Феденьки. Но Софья Петровна на уговоры не поддалась, а стала жаловаться, мол, мёда осталось мало, мука заканчивается. Да и что это за непонятные пряники, дрова ещё на них тратить!

Я вздохнула и снова отложила на время свою затею.

Софья Петровна пыталась усадить меня за вышивку, и я честно пыталась. Представление о рукоделии у меня имелось смутное, картинки получались страшненькие, поэтому потихоньку бросила это бесполезное занятие и проводила много времени с Феденькой.

Мой маленький сынишка чуть подрос, наел щёки и радостно улыбался всем на свете. Очень позитивный ребёнок! Свекровь принесла серебряную погремушку с колокольчиками, и сын подолгу на неё таращился, замирая от восторга. Глядя на малыша, Софья Петровна преображалась. Видно было, что Феденьку она любит, и он отвечал ей взаимностью.

Сынок много времени проводил в моей комнате, а в детской, с няньками и кормилицей, оставался только на ночь. Помимо массажей, зарядок и купаний, мы ежедневно гуляли — на что свекровь опять недовольно ворчала.

— Опять на улицу? Да простудишь ребёнка! — зудела она, наблюдая, как я укутываю Феденьку в тёплый платок.

— Он должен дышать свежим воздухом, матушка, — спокойно отвечала я, натягивая свою куцую шубейку. — И двигаться. Так он быстрее окрепнет.

Софья Петровна вздыхала, качала головой, но, заметив, что малыш и правда окреп, притихла.

Она вообще очень часто распекала меня. Говорила, что больно учёная, что папенька мой, хоть и знатный боярин, но со своей любовью к книжкам только обнищал. Сетовала, что большой ум да красота денег не приносят.

Я молчала, пусть себе бухтит.

Настя как-то раз, пока мы вместе прогуливались в саду, тихонько шепнула:

— Вы не сердитесь на барыню. Она ведь по-своему переживает. Боится, что всё хозяйство на ней держится, а помочь некому.

Я улыбнулась, глядя на её серьёзное личико.

— Спасибо, Настюша. Я понимаю. Просто хочется хоть немного свободы… И чтобы Феденька рос счастливым.

Настя понятливо кивнула и потопала следом.

Она же мне рассказала, что муж мой бывший, Алексей Фёдорович, привёз меня из соседней губернии. До моего родительского дома далековато — два дня пути. Писем мне никто не писал, да и я тоже. То ли не принято, то ли не нужна никому. У отца моего я старшая дочь, за мной ещё семь девочек и только последний родился сын. Приданого за мной дали десять рублей, два платья, нитку жемчуга и вытертую соболью шубку. Не разобралась я пока в местных деньгах, но, судя по частым упрёкам свекрови, это очень мало.

Иногда по вечерам, когда Феденька уже спал, я садилась у окна и смотрела на тёмные силуэты гор. В голове роились тысячи мыслей: о сыне, о непонятном прошлом, о будущем… И о том, что я обязательно найду свой путь в этом странном мире.