Синяя эмаль
Велосипед стоял посреди двора, накрытый простынёй, и Игорь понял, что это велосипед, ещё из окна: руль топорщил простыню двумя рогами.
Было третье августа девяносто седьмого года, ему исполнялось десять, в посёлке Сосновка вторую неделю не было дождя, и вода в колонке на углу шла ржавая. В леспромхозе не платили с марта, выдавали талонами в магазин, и мать брала по ним муку, сахар и почему-то всегда лавровый лист.
Отец, Николай Иванович, стянул простыню одним движением, как фокусник.
Это был «Салют», взрослый, складной, покрашенный синей эмалью — той самой ПФ-115, которой в гараже красили всё подряд: ворота, скамейку, бачок под умывальником. Краска легла густо, с двумя потёками на раме, и кое-где под ней просвечивала старая, коричневая. Седло было чужое, широкое, с торчащей из шва пружиной. Звонка не было вовсе — на его месте на руле осталось светлое кольцо.
Игорь стоял и смотрел.
Он хотел «Аист». Новый, подростковый, салатовый, из «Спорттоваров» в Слободском, с чёрными крыльями и никелированным звонком, — они с матерью видели его в мае, когда ездили за школьной формой, и он тогда трогал руль и нюхал новую резину, а мать сказала: «Отойди, не дразнись».
— Ну? — сказал отец и вытер ладони о штаны.
— Он же с помойки, — сказал Игорь.
Мать стояла на крыльце с полотенцем и ничего не сказала. Отец тоже ничего не сказал. Постоял, потом ушёл в гараж.
Игорь всё-таки покатался — до пилорамы и обратно, и «Салют» шёл тяжело, цепь спадала на подъёме. Вечером он бросил его в крапиву за баней и ушёл на пруд, а когда вернулся, велосипед стоял в гараже вымытый, и цепь была смазана солидолом.
Он отъездил на нём четыре лета, до восьмого класса, пока не вырос.
Летом девяносто девятого из гаража исчез отцовский «ИЖ». Отец стал ездить в леспромхоз на автобусе, в шесть утра, с пересадкой в Мокром. На вопрос мать ответила коротко: «Продали. Тебе-то что».
Отец умер в апреле две тысячи четвёртого, в кабине, на съезде к сорок второму кварталу. Сорок семь лет, сердце. Мать перебралась к Игорю в Киров, а дом в Сосновке так и стоял: сначала думали ездить летом, потом ездить стало некогда, потом мать заболела, а в январе двадцать шестого её не стало.
Продавать дом Игорь приехал в июле, с сыном Тимофеем, восьми лет.
В гараже пахло мазутом, мышами и сухой пижмой, которую отец когда-то развешивал пучками от моли. «Салют» стоял у стены под клеёнкой, шины давно спустило, но рама была цела, и синяя эмаль держалась как новая — ПФ-115 сносу нет.
На стеллаже, за банками с гвоздями и ситечками от лейки, стояли три коробки из-под маргарина, перевязанные шпагатом.
В первой лежали два обода, каждый в промасленной бумаге, и пучок спиц, перетянутый изолентой. Во второй — седло в целлофане, узкое, чёрное; каретка в заводской смазке; педали с красными отражателями. В третьей, сверху, — звонок. Никелированный, в картонной коробочке, с вложенной бумажкой-паспортом.
Рама лежала отдельно, на стропилах под крышей, завёрнутая в мешковину. Подростковая. Салатовая. Без единой царапины.
И блокнот — тонкий, в клеёнчатой обложке, где отцовским почерком, наклонным, с сильным нажимом, было записано в столбик:
обода 2 шт. — 06.99 спицы, ниппеля — 11.99 седло — 04.01 каретка, педали — 09.02 крылья — 05.03 звонок — 03.04
Март четвёртого. За месяц.
Игорь сел прямо на пол, в мазутную пыль, и коробка стояла у него на коленях. Он держал звонок в кулаке и почему-то считал в уме: девяносто девятый, ноль первый, ноль второй, ноль третий. Пять лет по одной детали, по одной покупке в райцентре, куда отец ездил раз в месяц за запчастями для лесовоза.
— Пап, а чей это велик? — спросил Тимофей от дверей, разглядывая синий «Салют».
— Мой, — сказал Игорь.
Отвёртки под рукой не нашлось, и хомут звонка он затягивал двухрублёвой монетой, долго, потому что резьба шла туго и монета соскальзывала. Потом тронул рычажок.
Звонок зазвенел на весь гараж, громко и глупо, с крыши сорвались воробьи, и Тимофей засмеялся и попросил ещё раз.