Глава 2. Пекарня у Пятёрочки

Про пекарню при «Пятёрочке» Марина вспомнила через две недели после разговора с Зоей Максимовной — вспомнила посреди совещания на работе, некстати, так, что пришлось извиниться и выйти в коридор отдышаться. Тот детский рисунок на холодильнике — дом, окно, два человека и жёлтая рыбка вместо солнца — всё это время сидел где-то на дне памяти, как заноза, которую не вытащили, а просто перестали трогать.

В субботу она снова поехала в Копейск, но в этот раз не к отцу, а прямиком к торговому центру у вокзала, где, по словам соседки, была та самая пекарня в ночную смену. Отыскала служебный вход, спросила у женщины в белом халате, курившей на крыльце, работает ли у них Наиля.

— Уволилась, — сказала женщина, разглядывая Марину без особого дружелюбия. — С месяц, наверное, как. А вы кто ей?

Марина не сразу нашлась, что ответить. «Родственница»? «Дочь человека, который её выгнал»? В итоге сказала просто:

— Знакомая. Дело есть.

Женщина, видимо, что-то почувствовав в голосе, смягчилась и рассказала, что Наиля с дочкой уехала жить к сестре в Троицк, обратно, туда, откуда сама сбежала летом от мужа. Больше ничего не знала — телефона не оставляла, прощалась поспешно, будто убегала от чего-то ещё, кроме мужа.

До Троицка было полтора часа по трассе. Марина сидела в машине на обочине минут двадцать, не решаясь тронуться с места, — не была уверена, что имеет право туда ехать, что Наиля вообще захочет её видеть после того, как Марина кричала на неё в прихожей про полицию и статью. Но вспомнила будильник «Севани» с цифрами, написанными детской рукой, вспомнила, что отец две недели ел гречку в одиночестве при верхнем свете, — и повернула ключ зажигания.

Сестру Наили звали Розой, дом нашёлся не сразу, спрашивать пришлось у трёх разных прохожих. Дверь открыла сама Наиля — увидев Марину на пороге, сначала побледнела, потом шагнула назад, будто хотела закрыть дверь, но не закрыла.

— Вы зачем приехали, — сказала она тихо. — Мы ничего не взяли лишнего. Можете проверить.

— Я не за этим, — сказала Марина и вдруг поняла, что не подготовила ни одной фразы, что все слова, которые крутила в голове всю дорогу, куда-то делись. — Можно войти на пять минут?

Наиля впустила, но за столом не села, стояла у плиты, скрестив руки, готовая в любой момент прекратить разговор. Девочка выглянула из соседней комнаты, узнала Марину не сразу, а когда узнала — спряталась обратно, испуганно, и это почему-то ударило больнее всего.

Марина рассказала про будильник. Про рисунок на холодильнике. Про то, что отец две недели говорил с ней только «спасибо, дочка», как с чужим человеком из собеса, и что за месяц после отъезда Наили он дважды забыл выпить лекарство вовремя, потому что забыл, что его вообще нужно пить по часам — привык, что кто-то напоминает.

— Я не прошу вас возвращаться в ту же комнату, — сказала Марина. — Я вообще не знаю, что я прошу. Просто у меня в голове не укладывается ваш будильник с цифрами. Так не подделывают. Так живут с человеком, а не обманывают его.

Наиля долго молчала, потом ответила, глядя не на Марину, а в окно:

— Я его не обманывала. Я готовила, стирала, лекарства ему покупала на свои — я ж не знала, что вы решите, будто я его квартиру отжимаю. Мне от него ничего не надо было, кроме комнаты и чтоб дочка в тепле спала. Он сам предложил, я сто раз отказывалась.

— Я знаю, — сказала Марина. — Мне соседка рассказала. Я поэтому и приехала.

Разговор шёл тяжело, рывками, с долгими паузами, но за час чай на плите вскипел трижды, и к концу разговора Наиля уже сидела за столом напротив, а не стояла у плиты. Марина предложила не съезжаться обратно немедленно — понимала, что после такого унижения гордость просто так не отпускает, — а для начала просто вернуть звонок, разрешить отцу позвонить, если он захочет.

— Он звонить не станет, — сказала Наиля. — Он же гордый, как и вы, видать, семейное.

Марина усмехнулась сквозь неловкость — сравнение было обидное и справедливое одновременно.

Обратно в Копейск она поехала не одна — девочка, которую звали Алсу, увязалась в машину сама, без спроса матери, сказав, что хочет проведать дедушку Петю и кошек в гаражах, а Наиля, поколебавшись, махнула рукой и разрешила, взяв с Марины слово привезти дочь обратно вечером того же дня.

Отец, открыв дверь и увидев на пороге не Марину даже, а сначала маленькую фигурку в розовой куртке, замер на несколько секунд, а потом опустился на одно колено — трудно, держась за косяк, — и Алсу бросилась ему на шею так, будто не прошло никакого месяца.

— Дедушка Петя, ты капли пил? — спросила она строго, совсем не по-детски.

— Пил, пил, — соврал он, и Марина, стоявшая позади, впервые за долгое время увидела, как отец улыбается всей верхней частью лица, не только губами.

Вечером, отвозя Алсу обратно в Троицк, Марина заехала за час до этого в мастерскую у рынка и забрала третий комплект ключей — заказала его ещё утром, пока сидела в машине на обочине и не решалась ехать. На кольце висела точно такая же жёлтая рыбка, как на старом брелоке, только новая, ещё блестящая, не потёртая временем.

Ключи она не отдала сразу — просто положила на стол перед Наилей, ничего не объясняя, зная, что объяснять и не нужно. Наиля посмотрела на брелок долго, потом на Марину, потом убрала ключи в карман, не сказав ни да, ни нет, но и не отказавшись, — а Марина, уже садясь обратно в машину, подумала, что это, пожалуй, самое честное согласие, какое между ними вообще было возможно после всего, и что дальше время само разберётся, куда вести эту историю — назад, в ту комнату с банками, или куда-то ещё, но уже не врозь.