Ключи с жёлтой рыбкой

Чужие тапки Марина заметила сразу, ещё в прихожей, не разувшись.

Синие, женские, тридцать шестого размера, аккуратно поставленные носами к стене. Рядом — детские сапожки с оторванной липучкой.

Она приехала в Копейск без предупреждения, в субботу, из Екатеринбурга, четыре часа за рулём по ноябрьской каше из снега, соли и угольной пыли. Вообще-то она ездила раз в два месяца и всегда звонила заранее, но в этот раз не позвонила — сама не зная почему.

Отец сидел на кухне. Напротив него, у окна, стояла женщина лет тридцати с небольшим, в фартуке, с мокрыми руками, и на подоконнике за ней возилась девочка лет шести, раскладывала фантики.

— Марина, — сказал отец. — Это Наиля.

Дальше Марина плохо помнила по порядку. Помнила отдельные свои фразы, которые потом всплывали ночами и жгли. Что она сейчас же вызовет полицию. Что она всё знает про такие схемы, что старику семьдесят шесть, что он после инфаркта, что у него глаукома и он половину не соображает. Что если через десять минут ключи не будут лежать на столе, она напишет заявление.

Наиля не спорила. Не сказала ни слова, кроме одного: «Хорошо». Сняла с гвоздика у двери ключи — обычные, на кольце с брелоком в виде жёлтой рыбки, — положила на клеёнку. Собрала девочку. Сложила в клетчатую сумку какие-то вещи из маленькой комнаты. Взяла с плиты кастрюлю, посмотрела на неё, поставила обратно.

В дверях девочка обернулась и сказала:

— Дедушка Петя, до свиданья.

Отец не ответил.

Замок Марина поменяла в тот же день, вызвала мастера по объявлению, отдала три с половиной тысячи. Мастер сверлил, отец сидел в комнате с телевизором, звук был выкручен громче обычного.

Вечером она попыталась поговорить. Сказала, что не сердится, что понимает: одному тяжело, что можно найти нормальную сиделку через агентство, официально, с договором. Отец смотрел в экран и сказал:

— Спасибо, дочка. Не надо.

Так он с ней разговаривал и всю следующую неделю по телефону: спасибо, дочка. Вежливо, ровно, коротко. Как с человеком из собеса.

Через две недели Марина приехала опять, теперь уже позвонив.

В квартире было чисто — отец всегда был аккуратный. На кухне на столе стоял будильник, старый, механический, «Севани». Она машинально взяла его в руки и увидела, что на корпусе фломастером, детскими цифрами, написано: 8, 14, 20.

— Пап, это что?

— Капли, — сказал отец из комнаты. — Три раза. Она заводила.

Марина открыла холодильник, поставить творог, и увидела на дверце, под магнитом в виде арбуза, детский рисунок: дом, окно, в окне два человека, один большой, один поменьше, и над домом жёлтая рыбка вместо солнца.

Она села на табуретку и вдруг вспомнила очень отчётливо — как вспоминают запах — свой прошлогодний приезд, в мае. Они пили чай, и отец между делом обмолвился, что вот, мол, женщина подъезды у них моет, татарочка, разговорились, у неё с мужем плохо, снимает угол. И Марина тогда сказала, помешивая ложкой:

— Пап. Ты только не вздумай никого сюда пускать. И прописывать никого. Квартира Никите останется, я всё уже посчитала.

А отец сказал: «Конечно, дочка».

И потом всё-таки пустил. И полгода жил, каждый день ожидая вот этой самой субботы.

От соседки со второго этажа, Зои Максимовны, Марина узнала остальное. Что Наиля из Троицка, что ушла от мужа с ребёнком в июне, в чём была. Что работает в пекарне при «Пятёрочке», в ночь. Что Пётр Ильич сам ей предложил маленькую комнату, потому что там всё равно только банки стояли. Что денег он с неё не брал, а она за это готовила, стирала, водила его в поликлинику и капала капли по часам, потому что руки у него трясутся и он мимо льёт. Что девчонка звала его дедушка Петя и по субботам они вдвоём ходили в гаражи кормить кошек.

— А сейчас-то они где? — спросила Марина.

— Кто ж их знает, — сказала Зоя Максимовна и посмотрела на неё так, что Марина сразу пошла вниз по лестнице.

Она сидела в машине во дворе минут сорок. Мимо шли люди, сыпало мелким колючим снегом, у второго подъезда мужики выкатывали из гаража «копейку» на верёвке.

Потом она поехала в мастерскую у рынка, где делают ключи, и заказала два комплекта от нового замка.

Домой к отцу она поднялась уже в темноте. Он ел на кухне, один, при включённом верхнем свете, — гречку и хлеб.

Марина вбила обратно в косяк тот самый гвоздик, который сама выдернула две недели назад, и повесила на него ключи с рыбкой — рыбку она отвинтила со старого кольца и перевесила на новое.

— Пусть висят, — сказала она.

Отец жевал и смотрел в тарелку. Потом отложил вилку.

— Чайник поставь, — сказал он. — Только не полный, я половину не выпью.

На подоконнике в горшке стояло алоэ, засохшее до бумажного шороха. Марина набрала воды в кружку и полила его, хотя было понятно, что уже незачем.