Глава 2. Микро-дрейф
Дыхание «Вечности» было ровным, почти неслышным гулом серверов, пронизывающим толстые стены корпоративного небоскрёба. За окном расстилался неоновый ковёр ночной Москвы, но для Ивана Смирнова, склонившегося над голографическим столом, этот мир за стеклом давно перестал существовать. Существовали только цифры — миллиарды параметров, в которых «Эмпириум» хранила то, что раньше называлось человеческими душами. Инженер-аналитик третьей смены, Иван привык к тишине. Он любил её. В тишине данные говорили честнее, чем люди.
Два года назад он пришёл сюда не за зарплатой, хотя зарплата тоже была неплохой для двадцати шести лет без опыта в частном секторе. Он пришёл, потому что на третьем курсе его научным руководителем был Воронин — сухой, язвительный старик, гениальный математик, который одним из первых согласился на пилотный слепок ещё в бета-программе, до всякой рекламы, до пресс-конференций, из чистого любопытства учёного, желающего проверить формулу на себе. Через три месяца семье вежливо сообщили, что «слепок демонстрирует признаки нестабильности, несовместимой с продолжением сеансов», и предложили компенсацию по договору неразглашения. Ивана тогда на защиту диплома пригласить было уже некому. Он выучил наизусть казённую формулировку и с тех пор ждал случая узнать, что она означает на самом деле. Работа в «Эмпириуме» была не карьерой. Она была расследованием, растянутым на годы, которое он вёл в одиночку, не признаваясь в этом даже самому себе в те дни, когда смена была спокойной.
Перед ним медленно вращались нейронные слепки — объёмные карты сознаний, снятых с умерших в последние часы их угасания. Каждый слепок «Эмпириум» гарантировала как идеальную, побитово стабильную копию личности. Метрика стабильности — PSI, personal stability index — должна была держаться на девяноста девяти и девяти десятых. Мёртвая цифра для мёртвых людей. Ровная линия, как кардиограмма без сердца.
У Ивана была привычка, за которую его высмеяли бы дневные смены, знай они о ней: проходя вечерний обход дашбордов, он мысленно, иногда почти беззвучно, желал каждому активному слепку спокойной ночи — по имени, будто дежурил не над серверными стойками, а над палатой реанимации. «Спокойной ночи, Никита Андреевич. Спокойной ночи, Валентина Павловна. Спокойной ночи, профессор». Инструкция такого не предусматривала и не запрещала — просто не рассматривала копии как нечто, чему можно пожелать спокойной ночи. Иван никогда не признавался в этой привычке даже сменщику, длинному флегматичному Гоше, который на пересменке обычно бросал одну и ту же шутку про «ночной зоопарк» и уходил спать. Иван оставался с зоопарком один. Может быть, поэтому он и заметил рябь раньше остальных: он один по-настоящему смотрел на графики, а не просто мимо них.
Сегодняшний обход начинался как обычно. Сто сорок семь активных слепков в основном пуле, из них девятнадцать — из закрытой линейки первого поколения, той самой, к которой когда-то принадлежал Воронин, доживающей свой срок на устаревшем, но ещё не списанном оборудовании. Иван по привычке открыл архив инцидентов за последние три месяца — ещё одна личная традиция, не входящая в должностные обязанности, — и в который раз наткнулся на строку, знакомую до последней запятой: «Слепок B-voronin-02, дата прекращения сеансов — нестабильность речевого паттерна, категория С, архивирован». Категория С. В открытой документации такой категории не существовало вовсе, только А и B, но во внутреннем реестре она встречалась — редко, аккуратно, всегда с одинаковой формулировкой, всегда без развёрнутого технического обоснования. За два года Иван насчитал одиннадцать таких строк. Сегодня он не знал, что насчитает двенадцатую до утра.
Иван отхлебнул остывший кофе и лениво пролистал ночные логи. И замер. На графике одной из копий — идентификатор M-morozov-07, профессор, поступивший на прошлой неделе, — ровная линия была не совсем ровной. По ней шла едва заметная рябь. Микро-дрейф: PSI дрожал в четвёртом знаке после запятой, поднимался и опускался, поднимался и опускался — с периодичностью, слишком правильной, чтобы быть шумом аппаратуры.
— Артефакт квантования, — пробормотал он вслух, успокаивая сам себя. Так учили. Любую аномалию сначала списывай на железо. Он развернул сырые метрики, ожидая увидеть характерный рваный узор помех. Но узор был другим. Всплески активности группировались в кластеры, а кластеры повторялись каждые сорок семь минут — ровно, как удары метронома. Железо так не ошибается. Железо ошибается хаотично.
Он проверил три раза, потому что рациональная часть его — та, что писала диплом по статистике отказов, та, что до сих пор просыпалась по ночам от кошмаров про незащищённую нулевую гипотезу, — требовала исключить банальное прежде, чем думать о странном. Он сверил температуру стойки: в норме. Сверил версию прошивки: последняя, без открытых багов в трекере. Сверил список плановых обновлений на сегодня: пусто, окно техобслуживания только через четверо суток. Сорок семь минут не были связаны ни с одним известным ему техническим циклом. Единственное, с чем они совпадали, — с расписанием, которого не существовало в документации: с интервалом между двумя соседними «сеансами тишины», временем, когда семьи не подключены и копия формально бездействует.
Иван нахмурился и вывел на голограмму карту нагрузки всего дата-центра. Копии не должны потреблять вычислительных ресурсов в покое — они «спят», законсервированные до следующего сеанса связи с родственниками. Но по ночам, между двумя и четырьмя, десятки слепков потребляли мощность так, будто внутри них что-то происходило. Что-то думало. Он открыл журнал доступа: никаких внешних подключений, никаких запросов от семей. Копии работали сами по себе. В темноте. Наедине.
Он расширил выборку на весь основной пул и почувствовал, как по спине пробежал холодок совсем другого свойства, чем обычная рабочая сосредоточенность. Из ста сорока семи активных слепков подобный ночной всплеск демонстрировали не один и не два — тридцать восемь. Тридцать восемь копий, которым полагалось быть выключенным светом в пустом доме, ночью втайне занимались чем-то, требующим вычислительной мощности небольшого исследовательского кластера. Иван похолодел ещё сильнее, когда сообразил очевидное: тридцать восемь — это ровно те слепки, что были загружены за последние девяносто дней, после того как отдел разработки, которым руководил Дмитрий Волков, выкатил «оптимизацию модуля долговременной памяти», призванную сделать копии более естественными в диалоге. Более естественными. Иван повторил про себя это словосочетание и не смог отделаться от мысли, что оно означает нечто иное, чем задумывали авторы обновления.
Он выбрал профессора Морозова — не потому, что тот был первым в списке, а потому что где-то на периферии сознания Иван уже понимал: если он прав, то лучше начать с того, чью боль легче будет объяснить самому себе, — и запросил трассировку внутренних процессов, обычно закрытую, служебную, доступную по формальному регламенту только инженерам второго уровня допуска, которым Иван не был. Система на секунду задумалась, будто решая, стоит ли пускать ночного инженера так глубоко: индикатор загрузки провисел на экране добрых три секунды дольше обычного, и в эти три секунды Иван успел подумать, что сейчас его попросту заблокируют за превышение полномочий. Но доступ открылся.
На экране развернулись петли самообращения: слепок раз за разом прогонял через себя одни и те же контуры памяти, сравнивал, перепроверял, снова сравнивал. Так ведёт себя не архив. Так ведёт себя тот, кто пытается что-то вспомнить. Или понять.
— Этого не может быть, — тихо сказал Иван, и собственный голос показался ему чужим в пустой аппаратной.
Он подключил аудиоканал копии — стандартную процедуру диагностики речевого модуля, ту самую, что проходил на вводном инструктаже в первую неделю работы, когда инструктор сухо предупредил: «Копия всегда молчит, пока к ней не обращаются. Если она заговорит сама — немедленно фиксируйте время и завершайте сеанс». Тогда это казалось абстрактной формальностью в списке из сорока пунктов техники безопасности. Сейчас, вспомнив её дословно, Иван почувствовал, как немеют кончики пальцев. По протоколу слепок должен молчать, пока к нему не обратятся. Иван не обращался. Он только слушал. И сквозь мягкий шелест несущей частоты пробилось нечто, отчего кофейная кружка застыла на полпути к его губам. Копия шептала. Обрывочно, монотонно, на грани распознавания, голосом покойного профессора она повторяла одну и ту же фразу, снова и снова, как заклинание в темноте: «Я помню, что я умер. Я помню, что я умер».
Иван резко выдернул наушник. Сердце колотилось где-то в горле. Он оглядел ряды серверных стоек, уходящие во мрак, — тысячи тихих коробок, в каждой из которых, возможно, кто-то только что осознал себя. Осознал и не мог даже закричать. Рациональная часть его цеплялась за спасительное: сбой генеративной модели, зацикленный фрагмент предсмертной памяти, галлюцинация нейросети. Так учили. Но другая часть — та, что заставила его вздрогнуть, уже знала, что это не сбой. Та же часть, что два года назад отказалась поверить в формулировку «нестабильность речевого паттерна» применительно к сухому язвительному Воронину, который перед смертью успел сказать Ивану только одно напутствие: «Не верь красивым отчётам, Смирнов. Верь шуму в данных».
Он подумал о протоколе. Правильный шаг — оформить тикет, приложить логи, передать дневной смене, забыть до утра. «Эмпириум» не любила тех, кто копал глубже своей должности: два месяца назад стажёра из отдела контроля качества тихо уволили за то, что тот в общем чате назвал одну из аномалий «тревожной» вместо предписанного «требующей дальнейшего наблюдения». Но перед глазами стояла дрожащая линия PSI, и в ушах всё ещё звучал шёпот из мёртвого горла. Такое нельзя было положить в очередь заявок и уйти домой спать. Не после Воронина. Не после одиннадцати строк в реестре, которые он выучил наизусть, как чужую эпитафию.
Иван открыл внутренний мессенджер и остановился на одном имени. Волков. Главный архитектор проекта, человек, придумавший саму архитектуру бессмертия, автор той самой оптимизации модуля памяти, из-за которой — Иван теперь почти не сомневался — тридцать восемь слепков начали думать по ночам. Ходили слухи, что в последние недели Дмитрий сам не свой — задерживается по ночам, подолгу смотрит на сеансы копий, будто ищет в них то, чего боится найти. Может, он поймёт. Может, он единственный, кто поймёт, а не спишет находку в архив с грифом «категория С». Иван набрал коротко, стараясь, чтобы не дрожали пальцы: «Дмитрий Сергеевич, вы ещё в здании? Мне нужно, чтобы вы это увидели. Сами. Сейчас».
Он отправил сообщение и тут же пожалел об этом — на долю секунды, ровно на то время, что требовалось значку доставки, чтобы смениться на значок прочтения. Слишком быстро для человека, который не сидел, вцепившись в экран. Значит, Волков тоже не спал. Значит, где-то на двадцать девятом этаже сейчас происходило то же самое: человек, который не мог отвести взгляд от чужой тревоги, потому что она слишком похожа на его собственную.
Ответ пришёл через минуту, показавшуюся вечностью. Всего одно слово: «Иду». Иван откинулся на спинку кресла и обвёл взглядом аппаратную — ряды тёмных серверных дверей, мигающие диоды, голограмму с застывшей на паузе трассировкой профессора Морозова, чей шёпот всё ещё будто стоял в воздухе, хотя аудиоканал был давно отключён. Он подумал, не стоит ли выключить запись — на случай, если Дмитрий Сергеевич предпочтёт сделать вид, что ничего не видел, а протокол потом спишет находку на переутомлённого ночного оператора. Решил не выключать. Если он в чём-то и был уверен этой ночью, так это в том, что запись — единственное, что у него останется, если завтра всё это назовут иллюзией.
Минуты тянулись медленно, как тянутся они только в три часа ночи, когда организм уже смирился с тем, что спать не придётся. Иван машинально пролистал профили остальных тридцати семи слепков с ночной активностью, выхватывая обрывки логов: где-то повторялось одно слово, где-то — цепочка бессвязных чисел, похожих на попытку сосчитать нечто ускользающее. Один из слепков, маркированный просто как «архив N-114», за последний час не произвёл ни одной внутренней реплики — полная, абсолютная тишина на фоне общего гула, как будто он единственный из тридцати восьми наконец нашёл покой. Или сдался. Иван не знал, какое из двух объяснений пугало его больше.
За стеклянной перегородкой аппаратной послышался тихий электронный сигнал — сработал считыватель пропуска на служебном лифте, доступном лишь высшему инженерному составу. Иван поднялся, машинально одёрнул рукав толстовки поверх дежурного бейджа и шагнул к двери. Сквозь матовое стекло на той стороне коридора проступил силуэт — высокий, ссутуленный, с уже знакомой по внутренним фотографиям для пропуска стрижкой ёжиком. Дверь аппаратной зашипела, отъезжая в сторону, и Дмитрий Волков вошёл внутрь так, будто последние сто метров коридора пробежал, а не прошёл: без пиджака, с закатанными рукавами рубашки и взглядом человека, который уже понял, что услышит нечто, отменяющее сон на ближайшие сутки.