Мурена

Позвонила тетя Валя, отцовская двоюродная сестра, и, как всегда, начала с середины:

– Кирюш, он машину продал. Сам погонит, а он же в сумерках не видит толком. Ты бы съездил.

– Пусть сам попросит, – сказал Кирилл.

– Он не попросит. Ты его знаешь.

Он знал.

В субботу в шесть утра Кирилл выехал из Екатеринбурга в Каменск-Уральский. Отец ждал у гаражей, в куртке, которую Кирилл помнил еще школьником: болоньевая, темно-синяя, с прожженным рукавом. Юрию Семеновичу было шестьдесят девять, и он стал ниже. Это Кирилл увидел первым делом – что отец стал ниже ростом, – и внутри сделалось нехорошо.

– Здорово.

– Здорово.

Шесть лет. В последний раз они разговаривали на девять дней по матери, во дворе, у баков, и отец сказал: «Тебя тут не было». Кирилл ответил тем, чего до сих пор не мог повторить вслух, сел в машину и уехал.

«Четверка» стояла в гараже под чехлом. Цвет назывался «мурена» – зеленый с прозеленью, как вода в Исети в июле. Отец купил ее в девяносто восьмом, и Кирилл, пятнадцатилетний, все то лето протирал ей пороги ветошью, потому что за это разрешалось посидеть за рулем во дворе.

– В Багаряк, – сказал отец. – Мужик берет за сорок. Под запчасти.

– Сорок? Она же на ходу.

– На ходу, – согласился отец и захлопнул капот.

Ехали молча. Отец за рулем, Кирилл рядом, придерживая коленом коробку с инструментом, потому что защелка бардачка не держала с двухтысячных. Пахло бензином, разогретым дерматином и мятными леденцами: у отца в подстаканнике всю жизнь лежала жестянка, он сосал их вместо курева. За Покровским пошла щебенка, потом дождь – сначала редкий, потом сплошной, серой стеной.

Километрах в двадцати от Багаряка машина дернулась, поймала, дернулась опять и встала.

– Бензонасос, – сказал отец. – Я и думал.

Он вылез под дождь, поднял капот, накрыл его курткой. Кирилл держал фонарь, вода текла за воротник. Через сорок минут стало ясно: до утра они никуда не едут. Диафрагма порвана, запасной нет, эвакуатор в Багаряке будет не раньше девяти.

Сидели в машине. Отец достал из-под сиденья пакет: полбуханки, банка тушенки, огурцы, термос. Открыл банку ножом, аккуратно, по кругу.

– Ешь.

Ели молча, по очереди, потому что ложка была одна. Стемнело. Дождь стучал по крыше ровно, как швейная машинка.

– Ты тогда сказал, – заговорил вдруг отец в темноту, – что я ее похоронил раньше, чем она умерла.

Кирилл молчал.

– Так и было, – сказал отец.

Он повозился, устраивая спину.

– Она попросила. В феврале, как ее выписали домой. Юр, говорит, не зови Кирилла. Пусть не видит. Я себя в зеркале боюсь, а он приедет – и я у него в голове такая останусь навсегда. Обещай, говорит.

– Она бы меня узнала?

– До последнего дня узнавала. И про тебя спрашивала каждый вечер.

Стало слышно, как тикает, остывая, мотор.

– Я тебе в марте звонил, – сказал отец. – Помнишь? Про резину чего-то спрашивал, про шиномонтаж.

Кирилл помнил. Разговор на две минуты, отец мялся, переспрашивал, где дешевле, а Кирилл опаздывал на встречу и отвечал в двух словах.

– Я тогда собрался сказать. Потом подумал: обещал же. А после она умерла, ты приехал, я на тебя посмотрел и понял, чего наделал. И вместо того чтоб покаяться, сказал тебе ту гадость.

Он помолчал.

– Тебя не было, потому что я не позвал. Я это себе шесть лет говорил, а вслух сказал тебе.

Дождь перешел в морось. Где-то за полем тявкнула собака и замолчала.

– Спи, – сказал отец. – Утром толкать будем.

Утром было холодное белое небо и мокрая трава по колено. Покупатель приехал сам, привез бэушный насос; поставили его в четыре руки за полчаса. Мужик пересчитал деньги, обошел машину, поковырял ногтем арку и сказал, что порог все-таки гнилой и он бы скинул пятерку. Отец согласился, не торгуясь, и стал снимать с кольца брелок.

Брелок был деревянный, потемневший, в виде рыбки. Кирилл выпилил его лобзиком в пятом классе на труде, и учитель поставил четверку за неровный хвост.

Отец отдал ключи, а рыбку сунул в карман. Потом достал и надел на другое кольцо, где висел один-единственный ключ – длинный, гаражный.

– На, – сказал он. – Там верстак. Тиски новые поставил, немецкие, старые-то разболтались. Приедешь – покажу.

И пошел к остановке, не оборачиваясь, чтобы не увидели лишнего.