Глава 2. Через месяц

Геннадий Петрович пошёл на поправку к марту, и весной, когда сошёл снег, Валентина и Нина снова, как в молодости, забегали друг к другу без стука — то за солью, то просто поболтать, то посидеть вечером с чаем на общей лавочке у подъезда, которую жильцы дома красили сообща каждую весну. Соседи, помнившие десять лет их молчания, теперь удивлялись такой перемене, но обе женщины на расспросы отвечали одинаково коротко: «Помирились», — и не вдавались в подробности, потому что некоторые вещи объяснять чужим людям не хотелось, слишком личное.

Осенью того же года у Нины случилась своя беда. Сестра, та самая, из-за которой Нина когда-то не попала на похороны, снова слегла — на этот раз не с инфарктом, а с чем-то похуже, и врачи в области сказали прямо: без операции в городской клинике не обойтись, а очередь на бесплатную квоту растягивалась на полгода, которых у сестры попросту не было. Нина, продав всё, что можно было продать, всё равно не набирала нужной суммы и слегла сама — не физически, а как-то внутренне, замкнулась, перестала выходить даже на лавочку, отвечала на звонки в дверь через щёлочку и односложно.

Валентина заметила неладное первой — соседка перестала приходить за солью, а окна тринадцатой квартиры вечерами горели допоздна, будто хозяйка не спит. Она постучалась сама, без предупреждения, так же, как когда-то, десять лет назад, Нина постучалась к ней в ночь с Геннадием Петровичем.

Дверь открыли не сразу. Нина, увидев Валентину на пороге, попыталась было сказать, что всё в порядке, устала просто, ничего особенного, но голос сорвался на середине фразы, и она разрыдалась прямо в дверях, впервые за долгие месяцы позволив себе не держать лицо.

Валентина зашла, поставила чайник без разрешения, хозяйничала на чужой кухне так, будто была здесь каждый день, и выслушала всю историю — про сестру, про операцию, про сумму, которой не хватало, про то, что Нина уже дважды ходила к знакомым занимать и оба раза получила вежливый отказ, потому что времена сейчас тяжёлые у всех.

— Ты почему молчала, — сказала Валентина, и это был не вопрос, а упрёк.

— А ты бы рассказала? — спросила Нина в ответ, вытирая лицо ладонью. — Ты вон тоже молчала десять лет, пока муж не слёг.

Крыть было нечем, и Валентина только покачала головой, признавая правоту подруги.

Дома у Валентины с Геннадием Петровичем больших денег не водилось — пенсия у обоих скромная, — но Валентина, не советуясь ни с кем, включая мужа, сняла с книжки то, что откладывала долгие годы на памятник на кладбище себе и мужу, чтобы дети потом не хлопотали, — сумма немаленькая, копившаяся с советских ещё времён, — и на следующий день положила Нине на стол конверт, туго перетянутый резинкой.

— Это не всё, но половина точно наберётся, — сказала она. — Остальное соберём. По соседям пройдём, у меня зять в кооперативе строительном работает, там касса взаимопомощи есть, я узнавала уже с утра.

Нина отказывалась долго, говорила, что это на памятник, что грех такие деньги на живых тратить в ущерб мёртвым, но Валентина только отмахнулась:

— Живым нужнее. Успеем ещё на памятник, мы с Геной оба не спешим пока, тьфу-тьфу.

Собирали всем домом — Валентина обошла все двенадцать квартир в подъезде, кто-то дал денег, кто-то так, добрым словом и соседской солидарностью, зять действительно устроил беспроцентную ссуду из кассы взаимопомощи, и через две недели сумма набралась вся, до копейки. Операцию сестре сделали в срок, прошла удачно, и Нина, вернувшись из больницы уже с хорошими новостями, застала у себя на кухне Валентину — та, пока подруга моталась по врачам, тихо перемыла всю посуду и сварила борщ, точно такой же, каким когда-то делилась через лестничную площадку в первые годы их дружбы.

— Ты специально, что ли, — спросила Нина, увидев кастрюлю на плите.

— Ничего не специально, — сказала Валентина, хотя вид у неё был лукавый. — Просто вспомнила, как ты мне в девяносто восьмом принесла, когда у меня Женька в больнице лежал с аппендицитом. С тех пор всё думаю, что этот борщ никак не кончится — то ты мне сваришь, то я тебе, а концов и не видно, и хорошо, что не видно.

С того дня они завели новую традицию — раз в год, в феврале, в годовщину той самой ночи с Геннадием Петровичем, варили борщ по очереди и садились на кухне вдвоём, вспоминая всё сразу: и пятнадцать лет дружбы, и десять лет молчания, и то, как легко оказалось потерять человека и как тяжело, но всё-таки возможно, его вернуть. Дети обеих, узнав историю целиком уже спустя годы, только качали головами и говорили, что бабушки у них упрямее сорока баранов, но именно поэтому дружат теперь крепче всех знакомых пар в доме.

Геннадий Петрович, кстати, прожил после того случая ещё почти пятнадцать лет, до восьмидесяти четырёх, и всегда, встречая Нину на лестнице, шутил одно и то же: «А, спасительница моя», — на что Нина неизменно отвечала: «Не я спасла, а кастрюля борща», — и оба смеялись так, будто шутке этой было не пятнадцать лет, а один день.

Сын Валентины, Женька, тот самый, что в девяносто восьмом лежал с аппендицитом, узнал всю историю целиком только на похоронах отца, когда мать, стоя у гроба, вдруг сама, без чужих расспросов, рассказала соседям, собравшимся проводить Геннадия Петровича, про ту давнюю ночь и про десять лет молчания, которые чуть не украли у неё лучшую подругу навсегда. Женька тогда обнял обеих женщин разом — мать и Нину — и сказал только одно: «Хорошо, что вы вовремя одумались», — и в этой простой фразе было больше смысла, чем в любых утешениях, которые говорят на похоронах обычно.

После смерти мужа Валентина всерьёз испугалась остаться одна в опустевшей квартире, и тогда именно Нина, не дожидаясь просьб, стала заходить не раз в год по годовщине, а через день, иногда просто посидеть у телевизора, иногда с тем же неизменным борщом, который к тому времени превратился у обеих в своего рода язык — язык, на котором подруги умели говорить друг другу то, что не выговаривалось словами напрямую: что не бросят, что помнят, что дружба, однажды рискнувшая пережить десять лет обиды, способна пережить и вдовство, и старость, и всё остальное, что подкидывает жизнь без предупреждения.

Внуки обеих, наблюдая эту дружбу уже с детства, выросли с твёрдым убеждением, что бабушка Валя и бабушка Нина — почти одна семья, хотя официально не связаны никаким родством, кроме общей лестничной площадки и одной войны длиной в десять лет, которую обе, к счастью, однажды решили закончить миром, а не молчанием.