Пролог

Гостиничный номер пахнет хлоркой и чужим одеколоном. Я сижу на краю кровати, ноутбук на коленях, паяльник остывает на подоконнике — схемы я сдал ещё вчера, а руки всё равно тянутся к железу, как алкоголик к бутылке. Месяц. Ровно месяц я торчу в этом областном центре, вдали от дома, от Лены, от Серёжки, и каждый вечер считаю дни, как зек — царапки на память. Осталось четыре. Четыре дня, и я сяду в автобус, и через шесть часов буду дома, и Лена бросится на шею, и Серёжка будет висеть на ноге и требовать гостинцев, и мама будет ворчать, что я похудел, и всё будет нормально. Всё будет, как всегда.

За окном областной центр гудит, как потревоженный улей. Машины, троллейбусы, спешащие люди. Обычный город. Обычный вечер. Только небо на западе какое-то странное - серое, будто кто-то размазал по нему грязную тряпку, и небо это не движется, не меняется, висит и давит.

Телефон на тумбочке вздрагивает. На экране — «Лена». Улыбаюсь, тянусь за трубкой.

- Вадим, ты слышал?

Голос у жены странный. Не испуганный — собранный. Так говорят, когда уже приняли решение и боятся только опоздать.

- Что слышал? — вскидываю бровь, хотя она этого не видит. - Я тут паял целый день, у меня был полный цифровой вакуум.

- По новостям передали… - она замолкает на секунду, и я слышу, как в трубке шуршит ткань. Она прижимает телефон к уху обеими руками, знаю эту её привычку. - Говорят, где-то там… взрывы. В пригороде.

- Где «где-то там»?

- Не сказали точно. Сказали - «локальный инцидент». Вадим, там же мама. И Серёжка в школе.

Я выпрямляюсь. Ноутбук соскальзывает с колен, падает на ковёр, я даже не смотрю на него.

- В смысле - «инцидент»? Что за формулировки?

- Не знаю! - в голосе Лены впервые пробивается паника, тонкая, как трещина в стекле. - Я звоню маме - не берёт. Звоню в школу - короткие гудки. Я… я не знаю, что делать.

- Так. Спокойно, - говорю я, а сам уже стою, уже одной рукой натягиваю ботинок, второй ищу ключи от номера. — Я сейчас позвоню в справочную, узнаю, что происходит. Может, это вообще ерунда, может, это учения какие-нибудь…

- Какие учения, Вадим?! - взвивается она. - Сейчас же война! Все с ума посходили, никто ничего не объясняет!

- Вот именно, — припечатываю я. - Никто ничего не объясняет. Значит, паниковать не надо.

Ключи нахожу. Ботинок второй — тоже. В окно вижу, как на улице люди останавливаются, тычут пальцами в телефоны, сбиваются в кучки. У кого-то из открытого окна на втором этаже орёт телевизор — слова не разобрать, но интонация ведущего такая, что у меня холодеет затылок.

- Лена, слушай меня внимательно. Звони всем, кому можешь. Соседям, маминым подругам, классному руководителю. Я выезжаю. Попробую взять билет на ближайший автобус.

- А если… - она запнулась, и я слышу, как она сглатывает. - Если что-то случилось?

- Ничего не случилось, - отрезаю я. - Слышишь? Я еду. Всё будет нормально.

Я почти верю в это сам.

Кидаю трубку в сумку, хватаю куртку и сумку, прячу ноутбук в чехол и перекидываю ремень себе на плечо. В коридоре гостиницы - гул голосов, кто-то бежит, хлопают двери. Администратор за стойкой вцепилась в телефон, глаза круглые, как у совы, и что-то быстро-быстро говорит в трубку. Не смотрит на меня, называю номер, бросаю на стойку ключи, очень быстро получаю свой паспорт.

Выскакиваю на улицу.

Воздух густой, тяжёлый. Небо на западе — серое, будто кто-то размазал по нему грязную тряпку. И звук. Далекий, низкий, вязкий. Как будто где-то за горизонтом работает огромный, невидимый пресс.

Стою на тротуаре, задрав голову. Рядом мужик в расстёгнутом пальто тычет пальцем в небо и говорит кому-то по телефону:

— Да говорят, там уже всё, в клочья! А по телику молчат, сволочи!

Я оборачиваюсь к нему. Хочу спросить — что «там»? Где «там»? Но язык прилипает к небу, а внутри поднимается то самое чувство, от которого у меня всегда сводит живот — чувство, что ты опоздал. Опоздал на поезд, опоздал на встречу, опоздал спасти.

Достаю телефон. Набираю Лену.

Короткие гудки.

Набираю снова.

Короткие гудки.

Набираю маму.

«Абонент не отвечает или временно недоступен».

Набираю школу.

То же самое.

Опускаю руку. Телефон в кулаке, пальцы побелели. В голове бьётся одна мысль, простая и тупая, как молоток по гвоздю: я здесь, а они — там. Я в безопасности, а они — под этим серым небом, под этим низким, вязким звуком.

И никто. Никто. Ничего не объясняет.

Что за «локальный инцидент», мать вашу?!

Ветер швыряет в лицо обрывок газеты. Машинально ловлю, разворачиваю. Свежий номер, ещё вчерашний. Заголовок на первой полосе: «МИР НА ПОРОГЕ ПЕРЕМЕН: ЭКСПЕРТЫ ПРЕДУПРЕЖДАЮТ». Ниже — фото улыбающегося политика и слова про «стабильность и порядок».

Комкаю газету. Швыряю в урну.

— Да пошли вы, — говорю вслух. Никому. Просто в серое небо.

Иду к автовокзалу. Быстро. Почти бегу.

Автовокзал встречает меня толпой. Люди стоят с чемоданами, сумками, детьми на руках. Кто-то плачет. Кто-то ругается. Кто-то молча смотрит в одну точку. Кассы закрыты. На стекле — бумажка, приклеенная скотчем, и на ней от руки: «Технический перерыв. Приносим извинения». Технический перерыв. В час, когда весь город сходит с ума, у них — технический перерыв.

Пробираюсь к окошку. Стучу. За стеклом — пусто. Никого. Только стакан с остывшим чаем и разбросанные бумаги.

— Эй! — рявкаю я, стучу сильнее. — Есть тут кто?!

Из подсобки выныривает женщина в форменной жилетке, глаза затравленные, как у загнанного зверя. Смотрит на меня, как на врага.

— Чего надо?

— Мне нужен билет. До Заречного. Ближайший автобус.

Она смотрит на меня. Молча. Долго. Потом отводит глаза.

— Нет билетов. Всё отменено.

— Как — отменено? — не понимаю я. — Совсем?

— Совсем, — отрезает она, и в голосе — не злость, а усталость, тяжёлая, как бетон. — Распоряжение. Все рейсы отменены. До особого распоряжения.

— А когда будет это «особое распоряжение»?

— Не знаю.

— А кто знает?

— Не знаю!

Она повышает голос и тут же сдувается, будто из неё выпустили воздух. Опускает голову, смотрит на свои руки.

— Молодой человек, идите домой. Пожалуйста. Я тут с восьми утра, у меня уже голова кругом. Ничего я не знаю. Никто ничего не знает.

Я стою перед стеклом и чувствую, как внутри что-то обрывается. Тихо, беззвучно. Как будто в груди лопнула струна.

— А как же… — начинаю я и сам не знаю, что спросить. — Как же мне доехать?

— Не знаю, — повторяет она. — Попутку ищите. Или пешком. Тут километров двести, может, больше. Я не знаю.

Она отворачивается и уходит в подсобку. Дверь закрывается. Я остаюсь один перед пустым окошком, и в отражении на стекле вижу себя — бледного, с безумными глазами, с приоткрытым ртом. Как рыба, выброшенная на берег.

Выхожу на улицу. Толпа гудит. Кто-то кричит в телефон: «Я не могу дозвониться! Я не могу дозвониться!» Кто-то сидит на сумке и раскачивается, обхватив голову руками. Кто-то пытается поймать машину, и машины останавливаются, и люди сговариваются, и кто-то уже уезжает, и я понимаю — надо ловить попутку. Надо. Прямо сейчас.

Иду к дороге. Голосую. Первые три машины проезжают мимо. Четвёртая притормаживает — старенькая «Лада», за рулём мужик лет пятидесяти, лицо усталое, глаза красные.

— Куда?

— В сторону Заречного.

Он смотрит на меня, и в глазах у него что-то дёргается. Едва заметно, но я замечаю.

— В Заречный? — переспрашивает он, и голос у него становится странным. — Зачем?

— Домой. У меня там семья. Жена, сын, мама.

Мужик молчит. Барабанит пальцами по рулю. Потом говорит:

— Садись.

Я сажусь. Машина трогается, и мы едем по городу, и мимо проплывают улицы, дома, люди, и всё это кажется каким-то ненастоящим, как декорация. Я смотрю в окно и жду, когда серое небо на западе станет ближе.

— Слушай, — говорит мужик, не поворачивая головы. — А ты давно из Заречного?

— Месяц назад уехал. В командировку.

— А… — он закусывает губу, и я вижу, как у него костяшки пальцев белеют на руле. — А ты… ты новости-то смотрел?

— Смотрел. Ничего не понял.

— И я не понял, — говорит он тихо. — Никто не понял.

Мы едем молча. Минут десять. Потом он тормозит у перекрёстка, поворачивается ко мне всем телом и говорит, глядя прямо в глаза:

— Парень. Ты только не психуй, ладно?

У меня внутри всё обрывается. Окончательно. До конца.

— Что?

— Я вчера оттуда ехал. Из Заречного. — Он сглатывает. — Ночью. Днём туда уже не пускали.

— Что значит — не пускали? — голос у меня чужой, не мой.

— Блокада, — говорит он и наклоняется ближе. — Войска. Оцепление. Говорят… — он осекается, но я вижу, что он всё равно скажет. — Говорят, там был взрыв. Мощный. А потом — пожар. И город…

— Что — город?

— Город сносят, — выдыхает он. — Слышишь? Сносят. Бульдозеры, экскаваторы. Говорят, чтобы строить что-то новое. Военное. А люди…

Он замолкает.

— Что люди?! — рявкаю я так, что он вздрагивает.

— Не знаю я! — выкрикивает он в ответ. — Не знаю! Говорят, раненых вывезли. Говорят, эвакуировали всех. А куда — не знаю. Молчат. Все молчат.

Я откидываюсь на спинку сиденья. В ушах шумит. В голове — пустота, белая, гудящая.

— Высади меня, — говорю я.

— Что?

— Высади. Сейчас же!

— Парень…

— Высади!

Он тормозит. Я выскакиваю на тротуар, и ноги у меня подкашиваются, я опираюсь рукой о фонарь, и меня мутит, но внутри уже не страх. Внутри — ярость. Чёрная, горячая, как смола.

Я достаю телефон. Набираю справочную.

— Здравствуйте, скажите, пожалуйста, есть ли на картах населённый пункт Заречный?

Долгая пауза. Потом вежливый, механический голос:

— Такого населённого пункта не существует.

Я открываю рот. Закрываю.

— Как — не существует? Я там живу. Я там жил. Там моя жена. Там мой сын.

— Молодой человек, — говорит голос с раздражением, — у меня в базе такого города нет. Вы, наверное, что-то путаете.

Я нажимаю отбой.

Стою на тротуаре, смотрю в серое небо и чувствую, как во мне просыпается что-то новое. Что-то, чего раньше не было.

Меня ещё никто не остановил. Ни разу. Ни один человек.

Пока.

Но я найду их. Я дойду. Я не отстану.

Я найду свою семью. И я найду тех, кто решил, что их можно просто стереть!

И я заставлю их ответить.