3

…Город накрыла зима.

С небес срывались и, падая, кружились в прекрасном вальсе снежинки, радостные в беспечном неведении, что танец их скоро прервется, ибо лягут и укрупнят они собою и так уже тучные и неуклюжие сугробы.

Мороз покалывал кожу, цепляясь за нее тысячью маленьких лапок, но зато сообщник его, ветер, в то утро молчал, видимо, набираясь сил для будущих лихих забегов по проспектам и улицам, во время которых он мучает живых и подбрасывает вверх души умерших от холода и голода, чтобы те разбились потом о земную твердь, никем на небе не пойманные.

Всюду были меха да шкуры: навстречу мне, наперерез или же в одном со мной направлении шли не люди, а какие-то полузвери, словно Город, пока я проходил лечение, захватила еще более дикая, чем человечество и невесть откуда взявшаяся раса.

Придя домой, я тоже сменю легкий плащ на тяжелую шубу.

Но перед этим зайду в два места на Речном проспекте: в аптеку и в охотничью лавку неподалеку от нее…

…высвободившись из нежных объятий Веры, я пошел на кухню, чтобы поздороваться со своим увечным сослуживцем, но его там не оказалось.

— А где Солдат? — спросил я.

— Не знаю, — пожала плечами Вера, — ушел куда-то.

При желании Солдат действительно способен перемещаться, напрягая вытянутую правую руку и опираясь на нее как на костыль, но я сомневаюсь, что подобным образом можно преодолевать длинные городские расстояния так же успешно, как короткие квартирные, однако инвалид настаивает, что помощью прохожих не пользуется.

Случается, Солдат пропадает не на часы или день, а на несколько долгих суток, после чего в какое-то утро просто обнаруживается на кухне, словно никуда и не уходил. На вопросы о том, где он был и зачем ушел, Солдат при этом либо черно и ядовито отшучивается, либо несет какую-то головокружительную белиберду.

Что ж, ушел и ушел, заключил я и направился к шкафу в коридоре, где среди разнообразной одежды хранится мужская шуба, а на нижней полке в числе многих других инструментов — набор отмычек…

…убедившись, что внутри никого, я быстро (поскольку замок оказался несложным) вскрыл входную дверь и проник в квартиру, после чего (не на засов, а опять же при помощи отмычек) заперся изнутри.

Квартира Анны Степановны Чернецкой была чистой, ухоженной и лаконично обставленной. Проведя обыск, я не обнаружил доказательств соучастия актрисы в деятельности гримера Зыменова: убранство жилища свидетельствовало об обитании в нем нормальной женщины, не склонной к каким-либо преступным авантюрам и, тем более, к насилию.

Впечатляющая конспирация.

Свежий шрам на моей шее даже зачесался возмущённо.

Однако с желаемой доскональностью вышло исследовать не все: на одной из полок, перед рядом книг, я обнаружил запертую шкатулку с хитроумным замком, разгадать который с моими скромными навыками взлома оказалось решительно невозможным.

Что-то в ней важное, чувствовал я.

Спрошу об этом хозяйку, когда она вернется с репетиции.

Заняв кресло в зале, я вынул из кармана компактный, пистолетного типа дротикомет, который вместе с мощным транквилизатором для усыпления диких животных приобрел утром в охотничьем магазине, и, обратив его ствол к входу в комнату, принялся ждать…

…только поздним вечером у двери послышались шаги и голоса. Один из них принадлежал Чернецкой, а второй являлся мужским.

Я было подумал, что вместе с актрисой к ней домой идет Зыменов, но, оказалось, что Анну Степановну всего лишь провожал один из членов труппы (читай — новый воздыхатель). Довольной этим фактом, судя по голосу, Чернецкая, впрочем, не была: отпущенные ею реплики являлись подчеркнуто вежливыми, а от интонаций, когда она прощалась со своим коллегой, веяло холодом.

Равнодушие актрисы к навязавшемуся поклоннику было для меня благословенным: войди она в квартиру с ним, а не одна, все сильно бы усложнилось.

Так и не пустив стучащего зубами и явно нуждающегося в согреве мужчину за порог, Анна Степановна хлопнула дверью, закрыла ее на засов и зашуршала тканями, снимая с себя верхнюю одежду. Я ждал.

Не дойдя до зальной комнаты, она свернула на кухню, где поставила чайник в намерении испить чего-нибудь горячего. Через несколько минут тот пронзительно засвистел. Я ждал.

Грустно вздохнув, Чернецкая уселась. После этого с кухни начали доноситься звуки чаепития: звон ложки во время размешивания ею сахара, стук чашки, вновь и вновь опускающейся на стол после глотка. Я ждал.

Наконец, Анна Степановна покончила с чаем, встала и куда-то направилась. Я очень надеялся, что в мою сторону, поскольку ждал уже долго, а делать это, хоть и отлично умею, весьма не люблю.

И Чернецкая оправдала мою надежду, так как мимо зала не прошла.

Наши взгляды встретились, когда в немом крике и парализованная страхом она замерла в проеме. В темноте комнаты двумя бильярдными шарами виднелись ее выпученные от ужаса глаза.

Приветственно улыбнувшись, я нажал на спусковую скобу купленного в охотничьей лавке орудия и отправил усыпляющий дротик в полет. Он вонзился между бюстом и линией бедер, примерно в районе пупка. Чернецкая медленно опустила голову в целях узнать, почему вдруг почувствовала укол, и ноги ее тут же подкосились — транквилизатор, приобретенный мной, действует быстро.

Упав на четвереньки, она из последних сил поползла к выходу из квартиры, видимо, чтобы, находясь на лестничной клетке, позвать на помощь соседей. Я медленно шел за ней.

Дотянувшись рукой до щеколды, несдающаяся актриса смогла ее сдвинуть, после чего, бодая головой входную дверь, начала просачиваться в подъезд. Думаю, в тот момент ей казалось, что спасение близко.

Но Анна Степановна ошибалась, коли действительно так полагала. Ибо, выползши наружу примерно наполовину, она все-таки отключилась.

Распластанную на пороге лицом вниз я схватил ее за ногу и втащил обратно в квартиру, а потом закрыл за нами дверь…

…прошло три часа. Веки Чернецкой, привязанной к стулу с кляпом во рту, наконец, колыхнулись.

Я потряс ее за плечо — настойчиво и сильно. Нужно было срочно перетянуть актрису из пограничного состояния между сном и бодрствованием на сторону последнего, потому что мне не терпелось ее допросить.

В результате этой тряски, будто пьяная, она, наконец, подняла на меня голову и уставилась стеклянными от непонимания глазами.

— Поговорим? — спросил я.

По мере узнавания кто перед ней стоит и вспоминания недавних событий взгляд Анны Степановны начал проясняться, однако вместе с тем ей явно овладевали паника и страх.

Сквозь кляп она даже пыталась что-то кричать, но выходило неразборчиво.

— Советую вам успокоиться, Анна Степановна. Я пришел сюда для конструктивной беседы, а не за женскими визгами. На случай, если ими вы выведите меня из себя (а сделать это нетрудно), в моей кобуре имеется парабеллум, которой с легкостью принудит вас к тишине, достань я его. Поэтому, во избежание трагических последствий, вы будете не кричать, а говорить, и говорить тихо. Вам ясно?

Чернецкая ненадолго застыла, видимо осмысляя услышанное, после чего медленно кивнула. Тогда я вынул кляп из ее рта и приступил к допросу.

— Начнем с недавних событий. Почему вы напали на меня?

— Я хотела отомстить за Гришу.

— В каком смысле?

— Бросьте. Я знаю, что это вы довели его да самоубийства. Я видела договор, который он с вами заключил. По возвращении домой после нашей первой встречи, когда вы зачем-то опрашивали труппу, я обнаружила его под своей дверью.

Речь шла о липовом соглашении, составленном между Нестреляевым и, якобы, мной. О том искусно имитирующем мой почерк документе, одну из копий которого я нашел дома у деда погибшего, когда проводил обыск.

— Сначала я подумала, что это розыгрыш, — продолжала Анна Степановна, — но потом сравнила почерк в договоре с записью на листе бумаги, который вы оставили мне перед уходом. Если помните, для связи я попросила ваши контактные данные, и вы их охотно дали.

В тот день я действительно поделился с Чернецкой адресом и телефоном своего агентства, начертав указанную информацию на вырванной странице дневника. Записей для сличения почерка, таким образом, у актрисы и впрямь было достаточно.

— Все сравнив, я поняла: там, в беседке, на праздновании дня рождения, смертельное пари Грише навязал не просто человек, внешне на вас похожий, но вы сами.

Некоторое время я молчал, сраженный изобретательностью, с которой Зыменов проворачивает свои дела, после чего принялся отвязывать Чернецкую от стула, придя к выводу об ее неосведомленности деятельностью гримера.

А еще — простив за покушение, потому что совершено оно было в плену искреннего заблуждения и порыве благородной мести, умело подогретом виртуозным манипулятором.

— Это был не я, — сорвалось с моих губ оправдание, — и сейчас вам это докажу.

Далее воспоследовал мой вынужденный и длительный рассказ обо всех известных случаях появления специалиста по гриму в обществе (при первой встрече с актерами театра трагедии имени Камедова я избегал подробностей, просто спросив, не знают ли они некоего Зыменова). В этот раз мне пришлось быть более откровенным, поскольку чувствовать на себе подозрение оказалось, мягко говоря, неприятно, и я сообщил Чернецкой и о том, что гример навещал Нестреляева в купе поезда Столица-Город, и о том, что он преследует Поэта, изводя его написанием лживой биографии, и о том, что он даже пробрался на заседание Ордена и зачитал там свои стихи.

— Его способность к перевоплощению удивительна, — подытоживал я, — сначала он явил себя вам в облике меня (когда предлагал Григорию пари), потом, выполняя условия договора, играл на сцене вместо самого Григория (причем никто не заметил подделки), а далее заглянул к метафористам, во всем походя на Поэта, которому вот уже третий месяц не дает покоя.

Сначала актриса слушала меня со смесью страха и недоверия, но уже по окончании повествования выглядела пристыженной и всячески извинялась за совершенное нападение. В своем раскаянии она даже вознамерилась пойти в полицию и написать явку с повинной, но я отговорил ее от этой глупости, сказав, что точно помню, как меня резал ножом толстый уродливый мужчина-грабитель, о чем буду наставить и на любом допросе, и в разговоре со знакомыми, если кто-то заметит вдруг шрам.

— Вы сохранили найденный под дверью договор? — вернулся я к теме Зыменова.

— Да.

— Можете его показать?

— Конечно, — ответила Чернецкая и, достав, откуда-то из одежды небольшой ключ, открыла ту самую шкатулку, с замком которой, орудуя отмычками, я провозился тщетно, — я храню здесь фотографии и кое-какие документы. А вот и договор.

Анна Степановна передала мне соглашение о пари, и я сравнил его с дубликатом, который нашел в доме Нестреляевых.

Абсолютное сходство.

Немыслимым образом копии совпадали не только в мельчайших деталях почерка, будь то нажим, расстояние между словами или изгибы запятых, но и в рельефе бумаг: те и сложены были одинаково, и естественные помятости на поверхностях обоих листов являлись неотличимыми друг от друга, и крохотные разрывы на краях имели одни и те же размер, направленность и местоположение. Да даже старинными эти листы выглядели в совершенно равной степени: оставленные временем желтые пятна и там и там были одной формы и цветовой насыщенности.

В своих руках я держал не просто две копии одного договора, а настоящие бумаги-близнецы.

— Гляньте, — сказал я Чернецкой.

— Мистика, — отреагировала она, пораженная.

— Чертовщина, — вторил ей я. — Безумие и чертовщина…

…Взяв с актрисы обещание сохранить в тайне все то, что ей стало от меня известно, ушел.

Домой решил добраться пешком, поскольку хотелось побыть со своими мыслями наедине, а извозчики нередко оказываются чересчур разговорчивыми, из-за чего мешают думать.

На улице было холодно, но снег при этом не падал, а ветер молчал. Я закурил.

Итак, след, ведущий к Зыменову от Чернецкой, оказался ложным. Готовой на убийство подельницей гримера актриса оказалась случайно и настолько же бессознательно, насколько могла бы стать ей нарукавная кукла, управляемая жестами преступника.

Но зачем, учитывая, что я бесконечно далек от разгадки его личности, Зыменову понадобилось меня убивать? Может, я ближе, чем мне кажется?

Нет. Не сходится. Тут что-то другое…

Он гримировался под меня еще тогда, когда я знать о нем не знал. Пари-то несчастному Григорию он предлагал именно в моем обличье. И почерк мой к тому времени не только знал, но и умел копировать, причем не то чтобы сносно, а практически идеально.

Я — такая же цель для Зыменова, как Поэт и Нестреляев? И, если — да, то какова связь между мной и этими людьми творческих профессий? Подумаешь, стихи когда-то писал.

А что если… быть может гример — это наш общий знакомый? Кто-то, у кого есть веский мотив и покушаться на мою жизнь, и вредить моему клиенту, и доводить до суицида бедного актера. Некий общий враг.

Надо будет серьезно подумать над этой версией. Лично у меня врагов точно хватает, а уж у звезд театра и поэзии, думаю, и подавно.

Выйдя на Речной проспект, я почувствовал, как в глубине черепа, немного за глазными яблоками, свинцовые кулаки боли начинают колотить по моему мозгу, поэтому принял таблетку эрготамина.

В течение дня он вполне эффективно справлялся с моей невротической мигренью, так что с точки зрения обезболивания Доктор прописал замечательный препарат.

Только знобило меня как-то странно и глаза почему-то слезились.

Надо будет также снотворное выпить, решил я, ведь глубокое и долгое забытье способно снять очень многие неприятные симптомы.

Если бы еще не кошмары…

…утро. Улочки пусты и охвачены ледяным туманом. Прячут свои крутые изгибы за плотной призрачно-белой завесой, и мы движемся по ним едва ли не на ощупь.

Стискивая параллельные ручки, я толкаю по обмерзшей брусчатке садовую тачку, в которой облаченный в парадную форму сидит Солдат, держа в уцелевшей руке штыковую лопату.

— Куда мы едем-то? — спрашиваю я.

— К нему, — дается ответ.

— К кому это?

— К тому, кто проснулся.

— Уже? — уточняю я, будто понимаю о чем речь.

— Уже.

Скрипя, тачка поворачивает направо, и тут до меня доходит, что это не я направляю ее, а она тянет меня за собой.

Причем тянет с все возрастающей скоростью.

— А почему ты при параде?

— Радуюсь. Сегодня день рождения как-никак. В каком-то смысле. А ты почему в трауре?

Я осматриваю свое облачение и убеждаюсь, что, во-первых, оно не по сезону легко, а во-вторых, каждый его элемент и впрямь черен. Даже галстук и рубашка под пиджаком имеют такой цвет.

Пытаясь что-то объяснить сослуживцу, я ощущаю, как тачка снова увеличивает частоту оборотов колеса, и мне приходится даже перейти на бег.

— Я тут подумал, Солдат, и решил, что не хочу в этом участвовать, — заявляю я, охваченный вдруг страхом.

— Да поздно теперь. Вернуться уже не получится. Кстати, мы опаздываем. Нельзя ли ускориться?

И, вместо меня отвечая на последний вопрос, тачка взвинчивает быстроту нашего движения до такой степени, что я уже едва за ней поспеваю, а в какой-то момент на одном из поворотов вообще теряю туфлю.

Солдат при этом хохочет и продолжает подгонять.

— С меня хватит! — пребывая теперь не просто в страхе, а в самой настоящей панике, рявкаю я.

И пытаюсь распрямить и оторвать от рукоятей свои сжатые пальцы. Только ничего не выходит: ладони будто примагнитило к поверхности.

— Останови тачку, Солдат! Прикажи ей!

Инвалид прекращает смеяться и после некоторой паузы, глядя прямо перед собой, ледяным тоном произносит:

— Не хочу. Командир.

А потом за очередным поворотом нас целиком поглощает туман…

…так что напрасно я понадеялся, что двойная доза снотворного обеспечит моему отдыху безмятежность.

Встал раньше обычного. Чувствовал себя при этом странно и плохо: меня мучила беспричинная тревога, руки тряслись подобно ветвям на ветру, ручьями текли слезы, ежеминутно сменяли друг друга жар и озноб.

И, конечно, барабанила в черепной коробке мигрень.

От последней я принял эрготамин, а от всех прочих состояний — растительные успокаивающие средства, прописанные Доктором.

Ушла только головная боль, все остальное же осталось.

Так организм реагирует на отмену опиума, догадался я.

Доктор велел перетерпеть эти его капризы, и, поскольку эрготамин оказался эффективным в борьбе со злейшим из всех симптомов невроза — мигренью, — я твердо решил, что перетерплю.

По крайней мере, очень постараюсь.

Ведь глотка настойки хотелось невыносимо…

…В движении я чувствовал себя несколько лучше, поэтому, слушая доклад секретарши, активно ходил по кабинету.

За проведенную мной у Доктора неделю в агентство обратилось два человека: первому из них, богатому мужчине, нужно было проследить за женой, которая в последнее время подозрительно часто навещала подруг, а второму, отчаявшемуся молодому рабочему, — оказать содействие в розыске пожилого отца, осенним вечером месячной давности ушедшего из дома и до сих пор не вернувшегося.

Зная, что иногда я помогаю коллегам из сыскного отдела подзаработать, секретарша взяла на себя ответственность набрать двум из них и предложить в свободные от службы часы заняться упомянутыми делами, на что они с удовольствием согласились, ведь услуги моего агентства стоят весьма немало. Обо мне коллеги при этом не осведомились, так что врать, будто я мертв, секретарше не пришлось.

Я похвалил женщину, поскольку взамен на доходные подработки знакомые оперативники нередко оказывают мне такие услуги, которые выходят далеко за рамки «помощи по старой памяти».

— И, пока я не закончу с текущим расследованием, всеми новыми обращениями продолжайте делиться с моими товарищами, они будут только рады. Но впредь за посредничество берите комиссию, поскольку ввиду моей занятости она какое-то время будет единственным источником дохода, — подвел я итог вышеописанной теме.

Далее мне были переданы зашифрованные записки от моих юных агентов (не имея времени регулярно встречаться с ними лично, я приучил мальчиков к начертанию на бумаге подробных сообщений, а чтобы секретарша не смогла их прочитать, объяснил, как вуалировать текст, чтобы он был понятен только мне).

Согласно этим запискам, о Зыменове улицы по-прежнему молчали, а примечательных личностей среди пассажиров рейса Столица-Город опять не оказалось. Сплошные заурядности.

Но не хватало информации от Чулка. Самый талантливый из сотрудничающих со мной беспризорников был еще и самым недисциплинированным, поскольку плевать хотел на требование взаимодействовать посредством бумажных сообщений и докладывал о выполнении заданий всегда устно, даже если ему и приходилось заглядывать в агентство несколько дней подряд, чтобы застать меня собственной персоной.

Уверенный, что ту часть данного мной поручения, которая относилась к гражданам с рокового для Нестреляева поезда, этот агент уже исполнил, я поинтересовался у секретарши, не приходил ли он на минувшей неделе и не просил ли о личной встрече со мной.

Оказывается, не приходил и не просил.

Что ж, тогда я сам его найду. И узнаю, кто же из пассажиров смертельного рейса подозрителен настолько, что Чулок до сих пор разнюхивает о нем сведения.

А вечером посещу место, где Поэт виделся с Зыменовым в последний раз, а именно центральное городское кладбище…

…еще вчера был колючий мороз, и, куда ни глянь, искрились снежные одеяла, а уже сегодня Город погряз в мерзкой коричневой слякоти, ибо все, что выпало, теперь скукоживалось, таяло и текло под влиянием неожиданно вернувшейся плюсовой температуры.

Идти пешком в таких условиях я не хотел. Грязь и вода почему-то вызывали более сильное, чем обычно, отвращение, и я панически боялся их прикосновения к моей коже.

Поймал экипаж. Сказал вознице, чтобы отвез меня в район Лавры, где должен был работать по моему поручению Чулок, и в трущобных кварталах которой он чаще всего обитает в свободное время. Расплатился, и мы двинулись.

Всю дорогу вытирал платком слезы, непрестанно текущие из моих глаз и размывающие этими потоками окружающее пространство. Сквозь их пелену мне казалось, что Город плавится и утрачивает даже намек на какую-то логику своих линий и очертаний, превращаясь не то в бесформенное чернильное пятно на теле мира, не то в гигантского темного осьминога.

В какой-то момент я перекинулся через борт экипажа и исторг на землю подкатившие вдруг к горлу рвотные массы.

Тогда блуждающие по улицам горожане одномоментно повернули на меня головы. Из-за слез я не мог разглядеть их взглядов, но чувствовал, что прячется там презрение и ненависть.

А я ведь столько отдал, чтобы их защитить.

Столько раз рисковал здоровьем. Жизнью.

Столько непростых решений принял ради их спокойствия. Столько нажил врагов.

Нет, я вовсе не считаю, что они должны хором кричать мне «спасибо», когда увидят.

Но ведь можно же хотя бы не таращиться на меня ТАК? В конце концов, от рвоты не застрахован ни один из них… конечно, ее причина в моем случае весьма специфична, но тем не менее…

Я хотел было закурить, однако папироса не лезла в рот, поэтому вместе со спичками убрал ее назад, едва достав из кармана.

— Ломка, да? — спросил возница.

— Да… то есть нет… я не наркоман. Просто мой лечащий врач кое-что отменил.

— Хорош у вас врач: сначала подсадил, а теперь изводит. М-да.

— Он не знал… там исследований не было, — едва окончив фразу, я во второй раз ринулся к борту. Затем, нависнув над ним, снова опорожнил и без того пустой (поскольку я не завтракал) желудок…

…прочесал все наиболее вероятные места, где мог находиться Чулок: дворы домов, в которых живут пассажиры рейса Столица-Город, дешевые кабаки, где с беспризорником делятся преступной мудростью старшие, вечно притягивающие малолетнюю шпану подвалы, удобные для совершения карманных краж людные улицы, а также квартиры скупщиков.

Само собой, чтобы не компрометировать юного агента, ни в одной из посещенных точек я о нем не спрашивал, а только высматривал глазами.

Но нигде не обнаружил. Поэтому поиски продолжил с удвоенной тщательностью…

…спустя несколько часов напрасных блужданий, когда я уже отчаялся отыскать Чулка и собирался поехать на центральное городское кладбище, чтобы задать несколько вопросов могильщику, ко мне неожиданно подбежал другой мой агент, Каша.

— Вы не Чулка ищите, начальник? — поравнявшись со мной, осведомился он.

И едва не вывел этим из себя, поскольку брошенный в мой адрес вопрос давал понять: конспирация нарушена.

— Плохо, что вы друг о друге знаете, — отчитывал мальчика я. — И кто из вас проболтался первым, что со мной работает?

— Я, — поникнув, ответил Каша.

— Почему ты это сделал?

— Однажды я застал Чулка, когда он от вас выходил, и решил признаться, что тоже вам помогаю. Просто мы с ним друзья, а он очень расстроился, когда понял, что прокололся. Поэтому теперь я храню его тайну, а он — мою.

— Ты нарушил инструкции, Каша. Это глупо и непрофессионально.

— Я больше так не буду, начальник. Простите.

Каша — славный ответственный мальчуган, который почти всегда добросовестно выполняет мои поручения. Однако растет он все-таки идиотом.

— Что ты там хотел сказать насчет Чулка? Знаешь, где он?

— Да. Он в катакомбах под заброшенной фабрикой.

Я остолбенел.

Речь шла о старом золотодобывающем предприятии, построенном на месте языческого кургана и чуть менее десяти лет назад закрытом, поскольку вся драгоценная руда из городской земли была успешно извлечена. Многие шахты и тоннели были при этом взорваны и погребены под завалами, но весь гигантский лабиринт, отчасти прорытый древними племенами в целях погребения воинов, а отчасти — имперскими властями по соображениям сугубо экономическим, изолировать от населения не удалось, поэтому частенько в него отправлялись то пылкие умом археологи со своими научными изысканиями, то алчные кладоискатели с неумной жаждой наживы, то влекомые тайной дети.

Но и те, и другие, и третьи находили по итогу лишь кончину, ведь точных карт подземелий не сохранилось, а заблудиться в них было проще простого.

Немудрено, что в результате многочисленных безвестных исчезновений это место с годами обросло дурнейшей из всех возможных славой, а доморощенные мистики и оккультисты без устали твердили о проклятии и древнем зле, поселившемся в недрах…

— Что он там забыл? — спросил я Кашу.

— Не знаю. Чулок сказал только, что дело важное, и больше ничего. Я очень хотел пойти с ним, но он наотрез отказался.

По щиколотку проваливаясь в грязь, я ускорил шаг. Каша было поспешил за мной, но я остановил его, сказав, что на фабрику пойду один. Он будто этого и ждал, так как подчинился не просто беспрекословно, а с каким-то даже облегчением.

Я чувствовал, что мальчик всерьез напуган мрачной репутацией катакомб, и, несмотря на его заявления, сильно сомневаюсь, что он хотя бы робко предлагал Чулку спутничество в дороге туда…

…Мне не знакомы подземные владения фабрики. Поэтому, как искать Чулка, я не имел ни одной толковой идеи и шел в сторону заброшенного предприятия не на шутку встревоженный судьбой работающего на меня сироты.

Каково же было мое облегчение, когда я увидел его во внутреннем дворе, с понуренной головой сидящего на крупном обломке непонятной бетонной конструкции.

— Привет, Чулок, — приблизился и обратился я к нему, вытирая платком текущие ручьями слезы.

Он вздрогнул, выдернутый из своих мыслей и посмотрел на меня. Практически сразу его светлое лицо приняло жалостливое выражение, и меня глубоко тронуло, когда он с искренним волнением спросил:

— Почему вы плачете?

— Я не плачу, а болею, так что не обращай внимания. Скажи лучше, как тебя сюда занесло.

Юный агент снова понурил голову и сообщил, что на фабрику его привело данное мной поручение.

Отработав всех пассажиров рейса Столица-Город и не найдя в них ничего интересного, а также безрезультатно прочесав самые популярные в бандитской среде места Лавры на предмет Зыменова и слухов о нем, вчерашним вечером Чулок намеревался отправиться с докладом в мое агентство, но по пути наткнулся на Шахтера, и тот сказал ему примерно следующее: «То, что ищет Сыщик, найдется им в катакомбах. Но ему понадобится помощь, и я ее окажу. Проведу его вниз, в жуткую смертельную глубь. Покажу ему, что скрывается в этой глуби, и явлю его глазам зло, жаждущее окончательного выхода на поверхность и набирающее для этого силу. Пока оно только разогревается, редкими вылазками сводя лишь кое-какие счеты, но потом протянет лапы к горлу каждого, кто живет в Городе, и к Городу в целом. Я помогу Сыщику предотвратить катастрофу, обязательно помогу. Но не сейчас, а позже. Так что передай ему, чтобы он ждал меня, мальчик. Я разыщу его, как только перестану бояться. А пока что, раз глаза все время следят за ним, пусть и он не забывает следить за глазами».

Шахтер — это бывший работник фабрики, которого в свое время отправили в лагерь за кражу золота. Выйдя на свободу после окончания гражданской войны, он застал предприятие уже закрывшимся, но, как никто другой знакомый с его лабиринтами, решился на спуск вниз, поскольку перед тем, как был разоблачен и пойман, успел спрятать клад в недрах катакомб.

На поверхность он вылез через несколько недель, когда его уже считали погибшим, и был при этом не обогатившимся, что планировал, а таким же, как и до погружения в катакомбы, бедным. А еще — поседевшим и абсолютно безумным.

С тех пор Шахтер в ужасе обходит фабрику стороной и, скитаясь по улицам Города, пугает людей своими в отношении них пророчествами, талант к которым у него будто бы открылся.

— И все-таки я не понял, зачем ты отправился на фабрику, — заявил я Чулку.

— Это же очень просто, — вздохнул мальчик, — я хотел выяснить, прав ли Шахтер насчет того, что нужное вам скрывается в катакомбах, или нет. И, если бы он оказался прав, я провел бы вас вперед него, поскольку никто не знает, сколько еще он планирует бояться.

— Получается, он ошибся, раз ты так огорчен?

— Не знаю. В какой-то момент я понял, что хожу по кругу и не найду способа спуститься глубоко, поэтому вернулся.

— Больше не ходи туда, Чулок. Шахтер сумасшедший, и верить его бредням опасно. Не забывай, что ты мне еще нужен. И вот, держи, это тебе за работу, — я оплатил мальчику его труд, передав в руки несколько купюр.

— Но я ничего толком не выяснил, — отметил он.

— Считай это премией за усердие. Однако имей в виду, если ты продолжишь сидеть на этом камне, я ее заберу. Пойдем лучше назад, — сказав это, я легонько приподнял мальчика за локоть, побуждая к движению.

Когда фабрика осталась далеко позади, и мы шли мимо одного из многочисленных бараков, я поинтересовался у Чулка:

— А что это за глаза, на которые Шахтер просит обращать внимание?

— Так вот же, — указал в сторону беспризорник. — Их сейчас в любом районе полно. Я думал, вы в курсе.

На заборе, мое внимание к которому жестом привлек Чулок, был нарисован крупный, не меньше тридцати сантиметров в длину и десяти в ширину, раскосый глаз с темно-зеленым зрачком.

Мы приблизились вплотную к забору, и я провел по рисунку рукой. Краска кожей не нащупывалась, и на ладони она не осталась, так что в дерево, очевидно, въелась глубоко.

— Кто и зачем оставляет эти рисунки? — спросил я.

— Этого никто не знает, — ответил Чулок...

…калитка скрипнула, резанув тишину кладбищенского вечера, и я шагнул на территорию мертвых, чувствуя себя так, будто скоро к ним присоединюсь.

Надо мной нависали черные скорбные изваяния облысевших деревьев, а впереди и по бокам тянулись легионы надгробий, между которыми мрачным апостолом смерти бродил могильщик.

Он был недалеко, если брать по прямой, только вот на кладбищах прямых путей не существует, и я принялся чуть ли не вслепую (поскольку слезы продолжали течь, а сознание туманилось бесконечными мыслями об опиуме) искать ту единственную узкую тропинку, которая приведет меня к нему.

Однако постепенно я убеждался, что к могильщику ведут решительно все обнаруженные мною тропинки, просто длина у них разная, поэтому теперь оставалось найти только самую короткую.

Нашел я ее, кажется, примерно через час (а, может быть, всего лишь через пять минут) и, полностью преодолев, наконец столкнулся с единственной живой душой этого места.

Эта душа являлась, как я уже упоминал, душой могильщика, и заключена была в тело крепкого пожилого мужчины, держащего лопату и носящего имя Константин Константинович.

— Чем могу быть полезен? — спросил он, когда мы оба представились.

Недолгим, но содержательным было мое изложение, ибо чувствовал я себя плохо и хотел поскорее вернуться домой — к Вере, успокоительным и снотворному.

— Помню, помню, — отвечал могильщик, — мы как раз гроб хотели опускать, а в яме Поэт лежит. Родственники усопшего чуть ли не прибить его хотели, но мне вдруг так жалко стало парня, что я его кое-как увел. Вид у вашего клиента, честно сказать, был самый наинесчастнейший.

— Не знаете, как он там оказался?

— Да ересь какую-то городил. Будто усыпили его.

— Некто по фамилии Зыменов?

— Вот этого не скажу. Поэт называл кого-то, но имен я никогда не запоминаю: на кладбище я видел уже все, и каких-то необычных услышать более не надеюсь.

— Но имя Поэта запомнили.

— А как его не запомнить? У меня в сторожке сборник лежит, в свободное время читаю.

Я рассказал Константину Константиновичу, что беседа гримера с Поэтом, во время которой последнего «усыпили», состоялась под деревом, в которое вечером накануне упомянутых могильщиком похорон ударила молния.

— При этом, — говорил я, — в качестве табуретки Зыменов использовал гробовую плиту на чьей-то могиле. Мне нужно найти это дерево, эту плиту и эту могилу.

Якобы возмущенный актом святотатства, что тем осенним вечером допустил Зыменов, Константин Константинович быстро повел меня в нужном направлении, сообщив, что знает, о каком дереве идет речь.

Все плыло перед моими глазами, и за проводником я шел будто во сне, полностью утратив чувство времени и пространства.

— Не отставайте, — периодически слышалось впереди, и после этого я всякий раз осуществлял тщетную попытку ускорить движение своего тонущего в густоте мрака тела.

В итоге, когда я уже думал, что окончательно отстал и потерялся, прямо передо мной раздалось:

— Все, пришли.

Я подал ногам сигнал остановиться, но движимые странной инерцией они послушались не сразу, а немного погодя.

— Перед вами то самое дерево, — продолжил могильщик, едва я усмирил набравшие ход нижние конечности. — На моей памяти оно единственное, тронутое на кладбище молнией. А искомая могила, полагаю, вон, — Константин Константинович указал лопатой на одну из оград.

Я вновь зашагал, но теперь гораздо медленней: во-первых, чтобы останавливать ноги было проще, а во-вторых, потому что мной овладело необъяснимо плохое предчувствие, чей шепот все явственней слышался в голове, постепенно переходя в крик: «Не иди!»

В протестный ор, игнорируемый и презираемый мною, когда я оказался возле ограды.

В горькие стенания, к которым я решил оставаться глух, ступив на территорию могилы.

В мольбу о пощаде, ответом на которую продолжали служить мои последние упрямые шаги.

И вот я остановился напротив гробовой плиты. На ней не обнаружилось выгравированных дат рождения и смерти, но вместо этого было излишне глубоко высечено одно-единственное слово, обжегшее взор и пролившее на сердце рюмку яда:

Сыщик

Не то разъяренный, не то испуганный, я посмотрел на могильщика и резонно спросил:

— Это что — угроза?

Константин Константинович ответил, что не понимает, о чем я, выглядя при этом недоуменным. Но недоумение его, точно знаю, было деланным, поэтому, достав парабеллум и приведя оружие в боевую готовность, я навел ствол на лживого могильщика и осведомился:

— Ты с ним заодно?

На несколько секунд в воздухе повисла тишина. Собеседник явно не ожидал такого быстрого переполнения чаши с моим терпением, но за свою жизнь я слишком устал от недосказанностей и бесконечных хождений вокруг да около, чтобы любезничать с пособниками Зыменова. Да и сознание чересчур расплывалось для долгой беседы. В общем, обойдемся без экивоков, решил я.

— Вы не в себе. Уходите, — все-таки проигнорировав вопрос, нагло отозвался старик.

— Немедленно отвечай, — велел я, стоя на своем, — выстрелю ведь.

— Нет, я с ним не заодно.

— Но ты знаешь его, верно?

— Нет, — прозвучало вранье.

Далее (не помню, какими точно словами) я некоторое время пытался уличить оппонента во лжи, но сделать это получалось слабо, потому что с каждым утекшим мгновением концентрироваться становилось все тяжелее. Нет, ввиду не спадающих гнева и волнения, а также отпечатывающихся в мозгу обрывков недавно произнесенных фраз, я, конечно, не переставал осознавать, что разговор ведется о Зыменове и той могиле, что в данный момент топчут мои ноги, но нить его постоянно норовила ускользнуть.

Главный интересующий меня вопрос я задал спустя очередную длительную паузу, в ходе которой, непрерывно угрожая парабеллумом, требовал могильщика не дергаться.

— Кто в могиле?

— Очевидно, ваш тезка, — уклонился от прямого ответа хитрец.

— Дай мне лопату, — потребовал я тогда, решив вдруг, что могила пустует, и, загоревшись желанием удостовериться в этом.

— Вы задумали недоброе. Я не позволю, — начал было протестовать он.

Но я прервал словоизлияние выстрелом. Пуля просвистела над головой Константина Константиновича, врезалась в ствол поврежденного молнией дерева и послужила отличным аргументом в пользу того, чтобы передать мне лопату, ведь в следующий раз я могу прицелиться немного ниже.

Словно мертвец посерев лицом, могильщик передал мне инструмент.

А спустя мгновение, — или целую вечность — магическим образом растворившись в холодном сиянии показавшейся из-за туч луны, исчез…

…не знаю, как долго я капал. Земля была сырой и тяжелой.

Перепачкался, пару раз опорожнил желудок (на протяжении всего минувшего дня меня почему-то воротило от грязи, хотя брезгливым я не являюсь) и все-таки добрался до заколоченной гвоздями крышки гроба, после чего подцепил ее концом лопаты и слегка приподнял.

Далее бросил лопату, просунул пальцы в образовавшиеся щели, схватив крышку обеими руками, и рывковыми движениями принялся отдирать ее от стенок.

И, когда отдернул, увидел, что гроб вовсе не пуст.

Покойник, представший перед моим взором в беспокойном свете спички, которую я не преминул зажечь, лежал со скрещенными на груди руками и был одет в черный элегантный костюм. Тело его почти полностью высохло, кожа имела пергаментно-белый цвет, а лицо — впалые, как у мумии, щеки.

И что-то смутно знакомое было в том покойнике… что-то регулярно встречаемое мной в собственном отражении...

Неожиданно покойник открыл глаза и, нечленораздельно заорав, вцепился сильными костлявыми руками мне в глотку, лишив возможности здраво оценить и осмыслить итог раскопок.

Управляемый защитным рефлексом я мгновенно ответил тем же, и между нами завязалась борьба. В ходе нее мы били и душили друг друга, рычали и кусались будто дикие звери, пытались выдавить друг другу глаза.

В какой-то момент оживший мертвец оказался сверху, а я — под ним, в гробу. Тогда силы начали меня покидать, но тут я вовремя вспомнил, что парабеллум по-прежнему находится у меня, и, во второй раз за вечер достав это оружие, опять его применил.

Пуля пробила грудную клетку, но противник почему-то не вернулся в состояние смерти, а всего-навсего охнул и ослаб, да и то совсем немного. У него даже хватило сил на решительное отступление, и осуществлять его он начал, с несвойственным нормальным трупам проворством метнувшись к стенам ямы, а продолжил, — подпрыгнув и уцепившись бледными пальцами за край.

Затем воскрешенный кряхтел и подтягивался, а я целился в него из парабеллума и, когда вершины мой противник касался уже животом, готовый вот-вот исчезнуть с поля зрения, выстрелил снова.

Пуля опять попала в цель.

Бывший мертвец знакомым образом охнул и только.

А после завершил свой подъем и скрылся.

Я же на какое-то время остался лежать в гробу, ибо полностью лишился сил…

…Хорошо, что домой я добирался ночью, когда погруженное в сон население не бродит по улицам массово. В ином случае мой вид заставил бы немало впечатлительных граждан навсегда уехать из Города.

Когда я ввалился в квартиру и подошел к зеркалу, изнутри на меня посмотрело незнакомое грязное окровавленное чудовище с глубоко посаженными злыми глазами, бледной кожей, сжатыми в тонкую гневную линию губами и зачем-то принесшее с кладбища лопату.

Я отставил лопату и провел по своим волосам ладонью. Чудовище поступило аналогично.

Затем подобно висельнику медленно наклонил голову вправо, и оно безупречно повторило это движение за мной, ни на секунду не отведя взора.

Потом я затрясся в охватившем меня вдруг жесточайшем ознобе, и чудовище с жуткой болезненностью затряслось тоже.

Сонная Вера подошла сзади, развернула меня к себе и обняла.

— Я так соскучилась, — повисла возлюбленная на моей шее.

— Как можно… скучать… по этому? — стуча зубами изумился я, указав на зеркало.

— Женщины видят не только оболочку. Вам, мужчинам, этого не понять.

— Мне нужно помыться… и принять лекарства…

— Не уходи в ванную так быстро, прошу. Дай мне насладиться тобой в этом воинственном облике. Ты же знаешь, я его очень люблю.

Несмотря на озноб и жуткую дрожь, я выполнил просьбу и на некоторое время остался в коридоре, позволив Вере, будто мурлыкающей от наслаждения кошке жаться к моей груди и слушать запахи пережитого мною боя, что недавно состоялся на кладбище.

Сама же возлюбленная пахла только что принятой ванной, а волосы ее были слегка мокрыми…

…и к утру я понял, что не смогу больше терпеть эти адские выворачивающие наизнанку боли, поэтому, кое-как одевшись, отправился за опиумной настойкой на Рынок...

…представляет собой город внутри города: его огромную площадь занимают не только торговые лавки, но также кафе и рюмочные, подпольные бордели и казино, комнаты скупщиков и ростовщиков, а все это безобразие неусыпно охраняется собственной, полностью противоположной полиции системой безопасности — вечно делящими территорию местными бандами.

Сквозь толпу я просачивался, насколько мог, сосредоточенно, поскольку такого рода людные места — роскошь для карманников, и за кошельком в них надо следить.

Оказавшись уже рядом с нелегальной аптекой, я встретил вдруг Доктора. Его сопровождали два крупных, медведеподобных санитара, давно на моего вечного спасителя работающих. В руках они несли какие-то чемоданы: видимо, Доктор приобрел новое оборудование для своего учреждения.

В момент, когда мы здоровались, я очень испугался, что мой внешний вид выдаст намерение приобрести опиум, и Доктор решит с обусловленной врачебным долгом настойчивостью этому воспрепятствовать: хоть мы и друзья, но, случись подобное, в тот момент я бы за себя не ручался…

Однако Доктор явно обрадовался встрече и не выказал даже тени тревоги: похоже, облик мой все-таки оказался не настолько ужасным, насколько я предполагал.

— По работе здесь? — осведомился, улыбнувшись, Доктор.

— Да. Ищу кое-что… точнее, кое-кого, разумеется.

— Что ж, не буду тогда мешать. И, чтобы ты ни искал, мой друг… вернее, кого бы ни искал, я желаю тебе достичь в этом успеха.

— Спасибо, — поблагодарил я, и, попрощавшись, возобновил путь за вожделенным зельем.

Здешняя аптекарская лавка внутренним устройством оказалась похожей на ту, которую я посещаю на Речном проспекте, но несколько более обшарпанной. Цены в ней не отличались от привычных, если говорить о безрецептурных препаратах, но уже на рецептурные (в том числе и опиум) удивляли крайне неприятно.

Так что пришлось немного поторговаться, в результате чего цену аптекарь слегка сбил, и я забрал не одну, а сразу три бутылки, ибо ничего плохого в некоторой запасливости не вижу…

…Погода стояла чудесная: умеренный мороз приятно покалывал щеки, а легкий снегопад покрыл улицы тончайшим белым пледом, нисколько не затрудняющим ходьбу. Вдыхая свежий воздух и глядя чуть поверх крыш в мечтательную сине-розовую даль, я неспешно ступал в управление уголовной полиции, чтобы бывшие коллеги помогли мне закончить то, что начал я вчерашним вечером.

Прохожие пребывали в явно приподнятом настроении, что отражалось на их добрых лицах. Взгляды их сияли благожелательностью как друг к другу, так и по отношению ко мне, а уголки губ неизменно были подняты в улыбке.

Наверное, сегодня праздник, закралась в мою прояснившуюся голову мысль.

И почти тут же ее покинула, не представляя ценности: в отличие от многих, я почти ничего не праздную, поэтому важных для Империи дат особо не помню. Все дни для меня по большому счету одинаковы, если самочувствие не подводит.

Ускорив шаг, я пересек очередной канал и продолжил путь по улице Гвардейской, вскоре после чего оказался на обширной площади Монархии, над которой строгим бурым исполином возвышается родное для меня управление.

Войдя через единственную доступную посетителям главную дверь, я остановился напротив незнакомого мне молодого дежурного, сидящего внутри изолированной решетчатой перегородкой комнаты, а затем представился и изложил ему цель своего визита, заключающуюся в конфиденциальной беседе с некогда коллегами.

Услышав это, служака кивнул, поднял телефонную трубку и набрал оперативнику Алексею Юрьевичу Панфилову, который, собственно, и являлся одним из тех, кто мог бы мне помочь.

— Понял. Есть, — ответил дежурный в трубку и затем повесил ее. — За вами скоро спустятся, так что ждите, — объявил он уже мне.

Я кивнул, встал напротив настенной доски с ориентировками на преступников и принялся ее изучать.

Некоторые из представленных на ней лиц оказались для меня знакомыми, поскольку являлись злостными и абсолютно неисправимыми рецидивистами, начавшими вести незаконную деятельность задолго до того, как я связал судьбу с уголовной полицией, но большинство я видел все-таки впервые.

Праздный интерес сменился любопытством профессиональным неожиданно. В какой-то момент, бегло скользя по самому краю доски, мои глаза наткнулись на небольшое, но будто бы важное объявление, содержание которого перекликалось со словами, которые Шахтер сутки назад передал мне через Чулка. Я решил переписать все буква в букву, и получилось в итоге следующее: «Управлением уголовной полиции Города по подозрению в вандализме разыскивается группа неустановленных лиц, осквернивших ряд административных зданий и объектов культурного наследия путем нанесения на их поверхности рисунков в виде глаз с зелеными зрачками. Граждан, обладающих какой-либо значимой информацией об указанных лицах и фактах, просим о ней сообщить. Анонимность гарантируется».

— Здорово, Сыщик, — тепло, хоть и устало раздалось возле уха, как только я поставил точку в переписанном объявлении.

Я повернулся и увидел перед собой Леху (Алексея Юрьевича Панфилова, оперативника). Его тридцатипятилетнее лицо покрывала местами черная, а местами серебристая щетина, в то время как под глазами бугрились тяжелые фиолетовые мешки.

— Здорово. Как жизнь? — я пожал протянутую ладонь.

— Стабильно-напряженно. Дел невпроворот. Сам видишь, сколько на доске ориентировок.

— Вам пора заменить ее на более широкую. Ну, или вторую повесить.

— Не поверишь, но буквально утром начальник как раз об этом и распорядился. Думаю, к вечеру сделают. Но что мы тут-то стоим? Пойдем ко мне в кабинет.

— Пойдем.

В управлении много различных отделов, причем, как ни странно, большинство из них, на бумаге действительно являясь звеном громоздкого механизма под названием «уголовная полиция», к реальной правоохранительной деятельности причастны лишь косвенно, а отдельные их сотрудники живого преступника видели от силы раз в жизни, хотя мундиры при этом носят с гордостью бескомпромиссных борцов с криминалом. Управление буквально ломится от разной степени напыщенности кадровиков, прижимистых и хитрых работников тыла, плодящих бюрократию штабистов и придирчивых инспекторов канцелярии, в то время как в сыскном отделе (который вообще-то и олицетворяет все то, что принято называть полицией) постоянно не хватает людей.

Как же все они меня раздражали, когда я служил. Как же все они, несмотря на их все-таки нужность, раздражают каждого знакомого мне оперативника, работающего сейчас.

Словами этого не передать.

Сыскной отдел находится в самом дальнем уголке здания, на верхнем его этаже, и после каждого выхода или входа запирается на ключ, чтобы приведенные в его коридоры бандиты не сбежали, пока ожидают допроса на лавочке.

Леха открыл дверь, и я вошел на территорию, где когда-то был полноправным хозяином, а теперь — лишь почетным гостем. В ноздри мгновенно вполз папиросный дым, а кожу обволок густой, наполненный усталостью сотрудников и страхом подозреваемых воздух. Через одну из стен доносился сердитый низкий голос допрашивающего и высокое прерывистое блеяние допрашиваемого.

Пройдя мимо лавочки, мы свернули в коридор, еще немного прошагали и очутились у моего старого друга в кабинете.

Сев, я попросил разрешения закурить и, конечно, его получил.

Прежде, чем мною была озвучена просьба, с которой я заявился, Леха рассыпался в словах благодарности, поскольку именно ему моя секретарша перенаправила дело желающего проследить за супругой богача, что обратился в агентство, пока я лечился у Доктора. Леха сказал, что справился он быстро, жена клиенту изменяет, а денег тот заплатил много.

Далее мы, ввиду большой загруженности Лехи миновав такой этап встречи, как праздная беседа, сразу перешли к интересующему меня вопросу.

Я опустил некоторые подробности и заявил, что мне в срочном порядке необходимо узнать, кому, согласно документам ПУ ОЗБРИС (похоронного управления органа записей браков, рождений и смертей), принадлежит одна из могил на центральном городском кладбище.

— Дело в том, что кто-то подменил надгробье на ней, и на новом камне почему-то высечено мое имя. Я с радостью обратился бы в ОЗБРИС и сам, но все, кого я оттуда знал, либо не вернулись с войны, либо уехали в Столицу на повышение.

Леха нахмурился и, с возросшим интересом на меня посмотрев, спросил:

— А ты сможешь найти эту могилу на карте кладбища? Просто одну подозрительную мы как раз видели этим утром. Вдруг та же.

— Думаю, что смогу. Но откуда у тебя карта?

— Как раз в ПУ ОЗБРИС и изъяли. Я сегодня уже общался с ними. Дело в том, что вчерашним вечером или ночью кто-то прикончил могильщика. Его тело с пулевым ранением в голову нашли этим утром. И, между прочим, возле очень странного надгробья и вырытой могилы, труп из которой куда-то пропал.

Во рту у меня пересохло, а на сердце мгновенно похолодело.

Со слов Лехи напрашивался вывод об убийстве Константина Константиновича сразу после разговора пожилого могильщика со мной. Похоже, ведя свою изуверскую игру, Зыменов совсем не чурается ликвидировать даже собственных пособников, из чего следует, что мерзавец не только расчетлив, но и напрочь лишен привязанностей, и даже те, кто ему симпатизирует — в его глазах лишь жалкие пешки на смертельной доске.

Нужно сообщить о нем Лехе, промелькнула у меня мысль. Слишком уж серьезный для частного сыска оборот начало принимать дело, в которое я ввязался.

Но намерение это почти сразу было мной отброшено. Зыменов — моя добыча. Моя и только моя.

— Давай карту.

Леха выдвинул ящик, достал оттуда длинный сверток и развернул его на поверхности стола, после чего я принялся за изучение.

Водя пальцем от одной отметки, обозначающей дерево, к другой, и выхватывая из памяти обрывки вчерашнего вечера, через несколько минут я пришел к выводу, что нашел искомое место погребения, о чем немедленно сказал бывшему коллеге:

— Вот. Номер тысяча шестьсот шестьдесят семь.

— Ты точно в этом уверен?

— Абсолютно.

Леха вздохнул и ответил:

— Ну, поздравляю, Сыщик: могила та же. На надгробии, говоришь, было твое имя?

— Да. И кстати, весьма странно, что, будучи утром возле этого камня, вы обратили на него так мало внимания.

— Да вообще-то достаточно обратили. Покойник-то украден, а, стало быть, у нас не только убийство, но еще и надругательство. Только камень, Сыщик, аккурат в том месте, где было имя, кто-то до такой степени иссек чем-то острым, что текста теперь не различить. Карту мы изъяли как раз для идентификации личности трупа, ведь родственников покойного, если таковые имеются, надо уведомить, а его тело — найти. Но вот незадача: когда мы принялись сличать номер, который, как ты уже убедился, у каждой могилы на карте свой, с записями в журнале регистрации похорон, также нами изъятым, то обнаружили, что строчка, соответствующая нужному тысяча шестьсот шестьдесят седьмому номеру, многократно перечеркнута ручкой и совершенно не читаема, а сбоку вообще стоит отметка об ошибочном ее заполнении. Упреждая возможный вопрос, говорю сразу: инспектора, чьему авторству принадлежит эта отметка, уже не опросить, поскольку он больше года как скончался. Его коллегам же причины внесенной в журнал правки, как и нам, неизвестны: он никого о ней не уведомил. Таким образом, узнать, кто был похоронен во вскрытом злоумышленником гробу при помощи похоронного управления невозможно.

Сквозь густой папиросный дым было трудно различить выражение Лехиной физиономии, когда он закончил рассказ, но я чувствовал, что оперативник весьма разочарован перспективами раскрытия убийства могильщика. Как и я сам в случае с Зыменовым, мой старый соратник, очевидно, возлагал на сведения о личности захороненного некоторые надежды.

Я, в свою очередь, был разочарован не меньше, и скорее даже намного сильнее Лехи. В конце концов, для него это просто очередное дело, а для меня — кое-что личное. При помощи несчастной Чернецкой Зыменов едва меня не убил, на минуточку.

— А как звали оставившего отметку инспектора? — уцепился я за соломинку.

— Землинский Федор Иванович.

— Как он умер?

— Его сердечный приступ свалил. Прямо на службе.

— Родственники остались?

— Увы, но нет. Все что осталось от Землинского — это тускнеющие воспоминания коллег и заполненные им строчки рабочих журналов…

…поскольку в противном случае требовалось бы прояснить детали касающегося Зыменова расследования, в своих ответах на вопросы друга и бывшего коллеги о том, откуда мне вообще известно об имени на надгробии, я сослался на чистую случайность.

Леху, привыкшего всецело мне доверять, это вполне устроило, и он предположил, что на камне подразумевался и не я вовсе, а всего-навсего какой-то мой тезка. Спорить с этим я, разумеется, не стал.

В конце нашей встречи я полюбопытствовал на тему банды Черного Кашне, о которой пару дней назад, лежа в стационаре у Доктора, прочитал в газете, и о загадочных символах в виде глаз, информация о коих представлена на доске с ориентировками. В ответ Леха сказал, что с бандой Черного Кашне я, оказывается, не пересекался, поскольку впервые она прогремела в Городе уже после моего увольнения. Никто из ее членов никогда не был пойман, и нынче о ней ничего не слышно. Прославилась эта группировка жестокими политическими убийствами и зверскими нападениями на участников других банд. Что же касается встревоживших полицию символов в виде глаз, то имеется версия, будто в Городе зарождается и начинает о себе заявлять новое политическое движение террористического толка.

На этом мы распрощались, и я, расстроенный фактом, что личность заживо погребенного в могиле человека так и не установлена, отправился в агентство. Спокойная уединенная обстановка как нельзя лучше располагает к анализу событий и формированию плана дальнейшей работы.

Инспектор ПУ ОЗБРИС Землинский Федор Иванович… как удачно для Зыменова и огорчительно для меня он мертв… почему же он указал в журнале на ошибочность записи? Узнал что-то?

А как тот мужчина смог убежать после двух выпущенных в него пуль?

Почему вообще напал на меня, ведь, вырыв, я спас ему жизнь?

Он принял меня за Зыменова, который в паре с могильщиком зачем-то его похоронил?

А, может, он — и есть сам Зыменов? Как-никак между мной и погребенным имелось внешнее сходство, а гример ранее как раз был замечен в имитировании моего облика.

Ну нет. Последнее — чушь. Он — не Зыменов.

И все-таки…

…пришел к выводу, что крайне необходимо вновь поговорить с Поэтом и составить список ВСЕХ его знакомых, одновременно с чем, при помощи Чернецкой, добыть такую же исчерпывающую информацию о знакомых Нестреляева, особое внимание уделив вспоминанию лиц, по АБСОЛЮТНО любой причине давно не наблюдаемых в обществе и имеющих при этом основания мстить.

Далее нужно будет сравнить оба списка и выявить совпадения. Припомнить, не пересекался ли с этими совпадениями я сам.

Должна же существовать какая-то связь между мной, Поэтом и застрелившимся актером…

…из договора об оказании услуг, заключенного между мной и Поэтом, я знал и номер телефона по текущему месту пребывания моего клиента (постоянным после развода с Музой он так и не обзавелся), и адрес этого места пребывания.

На звонки Поэт не отвечал, поэтому я решил дойти до престижного многоквартирного дома, где он снимал жилье, и все-таки застать его лично, предположив, что трубку он не берет не по причине своего отсутствия, а просто ввиду занятости чем-то. Возможно, написанием стихотворений.

Путь занял у меня немногим более десяти минут, ибо мое агентство расположено в соседнем от интересующего дома районе, и, войдя в подъезд, я сразу очутился рядом со стойкой, через которую на меня изучающе посмотрел длинный худой консьерж в белой рубашке, золотистом жилете и с тонкими черными усиками.

— Здравствуйте, — обратился я, — мое имя Сыщик, и я хотел бы пройти к Поэту.

— Здравствуйте. Боюсь, это невозможно, — был ответ.

— Почему?

— Господина Поэта нет и в ближайшие дни не будет дома.

— Он покинул Город?

— Нет, не Город. Только этот дом. На некоторое неопределенное время.

— Ясно. Что ж, тогда будьте любезны, подскажите, по какому номеру ему следует звонить, и где можно сегодня застать.

— Информацией о жильцах я имею право делиться только с их родственниками и полицией. Ни тем ни другим вы не являетесь, так что извините.

Отказ консьержа казался безапелляционным, но все же я предпринял попытку его уговорить, используя красноречие и разнообразные психологические уловки, которым научила меня служба в сыскном отделе. Ничего, однако, не вышло. Мой оппонент отрабатывал свой хлеб на сто процентов, непреклонно, но с безукоризненной вежливостью отметая возможность даже намекнуть на актуальное местонахождение знаменитого квартиросъемщика и его действительный номер.

— Можно хотя бы позвонить от вас? — спросил я консьержа, решив обратиться за помощью к Музе.

— Телефонный аппарат к вашим услугам. Прошу.

Зайдя за стойку и встав рядом с усатым господином, я пролистал дневник в поисках нужной комбинации цифр и, найдя, набрал ее.

— Алло, — прозвучало в трубке красивое и отчего-то грустное сопрано.

— Здравствуйте, Муза. Вас Сыщик беспокоит.

— А. Здравствуйте. Нашли Зыменова?

— Еще нет, но активно этим занимаюсь. Собственно, поэтому я вам и звоню.

— У вас ко мне вопросы?

— По большей части вопросы у меня к Поэту. Вас я хотел спросить лишь о том, где он сейчас, и как с ним связаться.

На другом конце повисла тишина, а потом раздался тяжкий вздох. Но затем Муза все-таки ответила:

— Его забрали в психиатрическую лечебницу номер один. Я бы даже сказала — упекли.

Теперь, опешив, замолчал уже я. А когда пришел в себя принялся недоумевать:

— Что? Как?

— Вот так. Я сегодня к нему собираюсь. Поэтому, если хотите, без четверти пять можем встретиться у ворот дома скорби и отправиться на свидание вместе. К палатам буйных пациентов ведет длинная аллея, и, пока мы будем по ней идти, я вам все расскажу…

…Перед встречей с Музой успел доехать до театра трагедии имени Камедова, где застал Чернецкую выходящей на улицу после репетиции. Поздоровавшись, я изложил женщине просьбу составить перечень всех, даже мимолетных знакомых Григория Нестреляева и заверил, что, если она подойдет к вопросу ответственно, то сильно поспособствует разоблачению Зыменова.

Анна Степановна ответила, что я могу на нее рассчитывать, но при этом уведомила, что несколько дней придется подождать, ведь, если мы хотим быть уверены в полноте итогового списка, ей, как минимум, надлежит переговорить с коллегами: вдруг кто-либо из них укажет на таких Нестреляевских приятелей, о которых не смогла вспомнить она…

…К воротам психиатрической лечебницы номер один я подъехал в половине пятого, то есть на пятнадцать минут раньше назначенного Музой времени.

Дом скорби, в который положили Поэта, находится в западной части Города и на самой его окраине, занимая обширную территорию близ Ручья — небольшого притока Реки, что является, в свою очередь, крупнейшим и самым известным водоемом Города и его окрестностей.

Лечебница состоит из четырех незначительно удаленных друг от друга корпусов разной этажности. Отделение для буйных пациентов (если со времен моей службы в сыскном отделе ничего не поменялось) находится в самом дальнем из них, и ведущая к нему от ворот аллея длинна и по обеим сторонам засажена елями, вечная зелень которых призвана рассеивать тягостную ауру этого места даже осенью и зимой, когда все другие деревья сбросили листву и почернели.

Когда стрелка моих наручных часов показала без двадцати пять, вдали появился экипаж. Как я вскоре убедился, вез он сюда Музу.

Бывшая супруга Поэта спустилась на землю, опершись на мою руку. В модной белой и явно дорогой шубе она могла бы походить на холодную, бесчувственную королеву из одной северной сказки, прочитанной мною когда-то, только вот глаза таящейся в них печалью выдавали доброе сердце и в целом человеческую природу этой женщины.

— Пойдемте, Сыщик.

Мы пересекли ворота и оказались на территории лечебницы, после чего свернули на ведущую к «буйному» отделению аллею и начали беседу.

— Я много раз говорила ему, чтобы даже изредка не совался в кабаки. Как знала, что увлечение гулянками однажды сыграет с ним злую шутку. Но не предполагала, что именно такую.

— Когда я видел Поэта впервые, он не показался мне алкоголиком. Нет, разумеется, я догадывался, что ваш бывший муж иногда может, так сказать, похулиганить, но как об острой проблеме вовсе об этом не думал.

— В смысле алкоголизма острой она и не является, причем достаточно давно. Поэт, к его чести, научился себя контролировать, и алкоголиком его сейчас не назвать. И белой горячки, якобы из-за которой его забрали, у него не было и быть не могло. Но, если ты известная личность, и, пусть не ежедневно, но все же с регулярностью оказываешься среди шумного пьяного сброда, будь готов, что рано или поздно этим воспользуются твои враги.

— О каком из врагов идет речь? Пока что мне известны только двое — Зыменов и Рифмовщик.

— Сейчас я говорю про Рифмовщика.

— И что же он устроил?

Изложение Музы было витиеватым, долгим и, что порой характерно для речи многих женщин, размывающим суть эмоциональностью. Но при вычленении из ее рассказа главного получалось вот что: неделю назад между авторитетнейшими газетами Города разразилась короткая, но горячая война, отправной точкой для которой послужил уход/изгнание Поэта из Ордена метафористов. По итогам данного противостояния в глазах крупных книжных издательств и общественности более убедительными оказались те газеты, которые заняли сторону Поэта, а пресса, дружественная Рифмовщику, проявила себя предвзятой и некомпетентной. Репутационный ущерб, понесенный Орденом, в кратчайшие сроки принял масштаб катастрофы: многие редакции начали отзывать с печати сборники метафористов, а книжные магазины снижать цены на уже представленные на полках издания. На радостях (а, может, и по какой-то одному ему известной тайной причине) Поэт отправился в излюбленное заведение на Холмовом проспекте и, когда, немного опьянев, преисполнился любви и всепрощения, в тот же кабак пришел со своей компанией уже Рифмовщик, после чего, отыскав своего соперника, извинился перед ним за былое, признал за ним творческое лидерство и предложил вместе покутить, на что Поэт ответил согласием. В ходе застолья внутри новообразованной группы зародился конфликт, активное участие в котором принял, в том числе, и Поэт. Рифмовщик же, тем временем, отлучился на улицу, а, когда вернулся, был уже с патрульными и санитарами. Находясь рядом с этими представителями полицейской и медицинской служб, он что-то им шептал, и в ответ на свой шепот получал согласные кивки. В какой-то момент правоохранители вывели на улицу конфликтующую компанию, построили ее с Рифмовщиком в одну шеренгу, вывели из этого импровизированного строя Поэта и попросили его назвать присутствующих поименно.

Поэту был хорошо известен каждый из них, а пьян он был несильно. И все же ни одно имя он не смог назвать правильно: Лозунгович у него был Рифмовщиком, а Рифмовщик — кем-то еще.

Заявив, что у знаменитого литератора все признаки белой горячки (поскольку он агрессивен и не узнает окружающих), санитары вместе с полицейскими скрутили его и увезли в психиатрическую лечебницу номер один.

— Но белая горячка бывает лишь у тех, кто выходит из запоя. Люди, только что приложившиеся к бутылке, ей не подвержены, — подметил я.

— Санитары предпочли счесть Поэта трезвым.

— Как такое возможно? И как они вообще оказались поблизости? Ладно патрульные, которые по идее обязаны ходить мимо злачных заведений, но эти-то. Я ведь правильно понял, что Рифмовщик привел медиков одновременно с правоохранителями?

— Да, они были приведены вместе. И поймите, ни те ни другие не находились рядом случайно: мы с вами обсуждаем не дурацкое стечение обстоятельств, а тщательно подготовленный и щедро проспонсированный Рифмовщиком спектакль.

Я на мгновение задумался, оценивая услышанное, после чего сказал:

— Версия заманчивая, но что-то все равно не складывается. Предположим, санитарам и патрульным Рифмовщик действительно дал взятку за скорость реагирования и отказ замечать опьянение Поэта, но посредством чего он тогда воздействовал на самого Поэта, раз тот столь любезно ошибся в именах?

— У него не было шансов назвать их правильно. Стоя в шеренге, все молчали.

— И как это ему помешало?

Муза ненадолго притихла. Чувствовалось, что тема, к которой мы подошли, тяжела для нее, поэтому отыскание сил на продолжение разговора заняло у женщины время. По истечении него в ответ на заданный вопрос мною было услышано следующее:

— Поэт страдает прозопагнозией. Это такое заболевание, при котором человек не способен различать людей по их лицам, из-за чего вынужден ориентироваться только на голос. Недуг этот редок и для окружающих безвреден, но, как и любое психическое расстройство, репутации известного человека навредить все-таки может, поэтому до нашего развода я заставляла мужа проходить терапию, для чего он время от времени тайно выезжал за границу. Ну как «тайно»… кроме него самого и меня, об этом знал еще и «лучший друг» — Рифмовщик, — Муза обратила ко мне свое лицо и выразительно посмотрела. — Теперь, надеюсь, вам ясно, как именно все произошло?..

…Поэт вышел в коридор «буйного» отделения, после чего дверь в палату тут же начал закрывать охраняющий ее санитар. В уменьшающемся проеме я увидел больных: один из них, обхватив себя руками и сидя на кровати, раскачивался и бубнил что-то себе под нос, другой, прислонившись лбом к стене, молча стоял, третий с четвертым громко и яростно спорили, привязанные к койкам, а пятый, тоже привязанный, истерически кричал, что окружающие ничего не понимают, и горгульи на самом деле живые. Меня передернуло.

— Почему ты в пальто? — спросила Муза Поэта.

— Нам любезно позволили свидеться на улице. Но кто это с тобой? — без тени узнавания уставился на меня литератор.

— Это я. Сыщик.

— А-а! Очень рад встрече. Я как раз планировал осведомиться у вас о ходе расследования. Признаюсь, вы сильно удивили.

— Чем?

— Ловко провернутым внедрением в Орден. Да-да, мне об этом известно: во время недавней злополучной встречи метафористы рассказали мне об отрекомендованном Музой одаренном новичке. Слепцы даже не подозревают, что новичок этот — на самом деле частный детектив. Я надеюсь, они не повлияли на вас дурно? А то вы как-то… похудели что ли. Так сразу вас и не признаешь теперь.

— Не придуряйся, — строго велела Поэту бывшая супруга, — вчера вечером здесь были газетчики, и скоро о твоей болезни узнает весь Город, благо в приступе доверчивости ты поведал о ней главврачу. Так что Сыщику я все рассказала, и делать вид, что он до неузнаваемости схуднул или же невероятно похорошел не нужно.

Поэт безмятежно улыбнулся и произнес:

— Пойдемте уже на улицу. Я два дня белого света не видел…

…— В самом начале лечебница казалась мне по-своему веселой, и я даже вдохновился на написание поэмы о сумасшедшем доме, но как только меня перевели в палату к привязанным, я осознал: дело дрянь. Слева от меня лежит отъявленный сторонник революции, агитирующий остальных на захват власти в лечебнице и провозглашение ее социалистической республикой, а справа — ярый монархист, во всех инакомыслящих видящий демонов и бесов, которых надлежит изгнать обратно в ад. Эти двое постоянно друг с другом переругиваются, и их слова летают надо мной подобно снарядам. А на противоположной койке вообще лежит мужчина, всем существом убежденный, будто городские горгульи имеют души и могут летать, и, когда его отвязывают, начинает делать вид, что увековечивает свои о них воспоминания в дневнике, водя пальцем одной руки по ладони другой… в итоге, теперь я очень жалею, что немногим после прибытия в сие заведение врезал тому остолопу-санитару. Одно радует: главврач наконец понял, что я вменяем и сказал, что скоро меня выпишет.

— Если бы он еще не знал, с какой болезнью ты здесь на самом деле, — недовольно бросила Муза.

Главврачу Аркадию Михайловичу Болтаеву о своей прозопагнозии Поэт действительно поведал. И такой поступок он объяснил нежеланием быть в глазах людей дошедшим до белой горячки пьяницей.

— Что стыдного в том, что я просто болен? Вот сойти с ума от водки — это по-настоящему позорно, — без тени тревоги говорил он.

— Ни для кого и так не являлось секретом, что ты любитель кабаков, — злилась Муза.

— Но не профессионал же.

— Да будь ты хоть мастером, никого бы это уже не удивило. А теперь — кто знает? Ты столько работал на свое имя, столько творческих мук пережил, чтобы стать «самым честным поэтом века», но взял и признался этому шпиону в халате в болезни, которую в Империи не то что лечить не способны, а даже не имеют гипотез, из-за чего она появляется. Зачем, скажи мне? Чтобы читатели начали смеяться над тем, как ты описываешь в стихах женские лица? Чтобы искали и находили изъяны в твоих мелодраматических поэмах? Чтобы презрели тебя за якобы вранье и навсегда позабыли?

Когда речь зашла о лжи и забвении, Поэт мгновенно утратил беспечность и погрустнел:

— Я не соврал ни в одной строчке. Ты же знаешь, Муза.

— Да, Поэт, я — знаю. Но достаточно ли тебе меня?

Мой клиент тяжко вздохнул.

— Может, Аркадий Михайлович с прессой ничем и не поделился. Врачебная тайна, как-никак, — попытался утешить он себя и бывшую супругу.

— Ну-ну.

Изначально я планировал рассказать Поэту о ходе расследования более-менее подробно, но, узнав теперь, насколько ввиду непредусмотрительности болтливым порой может он быть, отказался от этой мысли и отделался общими фразами о наметившейся между ним, мной и Нестреляевым связи.

— Но, чтобы понять природу этой связи, от вас требуется вспомнить всех, с кем вы когда бы то ни было водили знакомство.

— Даже беглое?

— Любое. Справитесь?

Видимо, круг общения Поэта был настолько обширным, что он усомнился в своей способности откопать в памяти все прошедшие через его жизнь имена, потому что вопросительно перевел взгляд на Музу. Уловив его смысл, она сказала:

— Не переживайте, я ему помогу. И, как только список будет полностью готов, немедленно дам вам об этом знать…

…На протяжении поездки домой осмысливал приключившееся с моим клиентом.

Да, Рифмовщик, конечно, интриган эталонный: умудрился разгласить тайну о состоянии здоровья Поэта его же собственными устами. Не у Зыменова ли он научился так хитро расставлять ловушки? Пока Чернецкая и Муза работают над нужными мне списками, стоит, пожалуй, заняться именно этой версией и рассмотреть ее с пристальностью биолога, приложившего око к микроскопу. Как у действующего члена Ордена такая возможность у меня ныне имеется.

Прозопагнозия… интересно, когда у Поэта начало развиваться данное расстройство? Наверняка же ведь не с юности. Иначе как объяснить наличие поистине великолепных описаний глаз, губ и других черт лица в его старых стихотворениях? Вроде бы в одном из них он даже Музу обрисовал… Болезнь, полагаю, приобретена им уже во взрослой жизни. И, судя по тому, что в ходе нашей первой беседы Поэт все время настаивал на неприметности Зыменова, его невнятной внешности, а также оттененности лица гримера цилиндром, прогрессирует.

Темнеть стало рано, и Речной проспект, когда я на нем высадился, освещали уже луна да фонари, а не солнце.

По сравнению с утром, было гораздо холоднее и ветреней: мороз угрожал преодолеть ткани одежды, пробиться сквозь кожу и добраться до самих костей. Впрочем, меня это нисколько не пугало, ибо на протяжении дня я отхлебывал опиум из фляги с частотой, достаточной, в том числе и для поддержания в организме тепла, а не только для упреждения ударов мигрени. Применительно же к последней, мною было решено, что хватит уже всякий раз дожидаться, когда, проникнув в черепную коробку, она наведет свои пушки на внутреннюю сторону глазных яблок и откроет по ней прицельный огонь. Я твердо вознамерился не доводить дело до подобного.

Посмотрел вверх, на горгулий. Их темные силуэты были недвижны, но я чувствовал, что взгляды крылатых созданий направлены на меня.

«Ты — последний человек, который верит, будто мы живые», — говорила одна из них в прошлый раз.

Но я собственными ушами слышал речи того психа в палате.

Горгулья лгала?..

…Поинтересовался у Веры, где опять пропадает Солдат. Она ответила, что не знает, и с того момента, как позавчера я о нем спрашивал, он ни разу не появился.

— Как это не появился? Я точно помню, как вез его на садовой тачке… куда-то.

— Видимо, тебе это приснилось, милый. Переутомившись, ты иногда путаешь сны с реальностью.

— Ты права. Точно. Мне это приснилось. Но куда он все же запропастился так надолго?

— Не так уж и надолго. Бывало, он и дольше отсутствовал. Не переживай, вернется.

Возлюбленная всегда умеет меня утешить. Причем, ей даже не требуется озвучивать для этого никаких особенных доводов. Говорить Вера может решительно все, что угодно, лишь бы журчал ее серебристый голос, какой никогда и ни у кого я более не слышал, лучились бы преданностью и любовью ее глаза, подобные которым не отыскать во всем мире, и гладили бы меня по волосам ее заботливые нежные пальцы.

— Нам же лучше без него, разве нет? — промурлыкала она, когда мы в кои-то веки без стеснения сидели и пили на кухне чай.

Я промолчал.

Да, конечно, в бытовом плане без Солдата намного лучше, но он дорог мне и в каждый случай его ухода мною овладевает тревога.

Я очень переживаю за своего сослуживца. Как-никак он безногий и однорукий, а нынче зима.

— Если он не возвратится до завтрашней ночи, я отправлюсь на его поиски. Нужно удостовериться, что он не влип в историю и не замерз насмерть где-нибудь в канаве.

— Почему-то мне кажется, что подобная гибель ему вовсе не грозит.

— В это хочется верить, — я со значением повернул голову к окну. Когда мои ноги уже дотопали до подъезда, на Город обрушился чудовищный снегопад, и до сих пор орды крупных снежинок яростно падали с неба, жаждя спрятать привычный облик улиц под высокими белыми волнами сугробов. Работая в уголовной полиции, я многократно доставал из таких сугробов испустивших дух бездомных, личности которых оперативники обязаны устанавливать, — но не получается.

Вообще, картины умирания на фоне избыточно пышных снежных одеял, пугают меня едва ли не больше всего на свете. А самую страшную из них я помню со времен войны, в моем мозгу она отпечаталась навсегда. Жуткая, душераздирающая, одновременно белая и красная, сверкающе-чистая и заляпанная кровью, она изображала…

— Милый, я все хотела спросить, — прервала Вера течение моих мыслей. И правильно, правильно прервала, ибо прочь те мысли, которые захватили мой разум, — а зачем ты вчера ночью принес в квартиру грязную лопату?

Я смутно припомнил вчерашние события, во время которых, сидя на безопиумной диете, был сам не свой, и не смог дать своей возлюбленной вразумительного ответа. Но при этом буквально нутром чувствовал, что действия мои являлись рациональными и продиктованными логикой, а вовсе не бредовыми.

Однако в чем именно заключались эта рациональность и эта логика, постичь мне все же не удалось.

— Так было нужно, — ответил я, — но я и сам пока не знаю зачем…

…Втирание в доверие к Рифмовщику — процесс, вне всяких сомнений, длительный и непростой, поэтому для добывания о нем информации решено было завербовать Лозунговича. Повод думать, что способ реализации оной цели лежит на поверхности, у меня имелся, но требовалось в данном предположении удостовериться, поэтому утром я без приглашения направился к метафористу (спьяну я не догадался спросить у Володи номер, когда провожал его после заседания Ордена, но запомнил его адрес).

Живет Лозунгович неподалеку от центра Города, на улице Вересковой, но трехэтажный дом, в котором он арендует квартиру, престижным не считается.

За ночь сильнейшим образом намело, и по искрящемуся белому морю к нужному двору я направлялся довольно медленно, поскольку горожане успели натоптать дорожки еще не везде, и в некоторых переулках для продвижения мне приходилось высоко поднимать голени и затем с хрустом вновь окунать их глубоко в снег, что формировало скорее ковыляние, нежели полноценную ходьбу.

По пути, впервые с момента последней встречи с Чулком, заметил нарисованное на стене одного из административных зданий крупное раскосое око с темно-зеленым зрачком. Остановился, чтобы пристальнее его рассмотреть. Нарисовано было хорошо, будто работал подлинный мастер кисти и палитры.

Неизвестная банда, по всей видимости, не жалеет денег на краску, либо умело производит ее сама, поскольку, потрогав художество рукой, я ощутил только обыкновенную для кирпичей шероховатость. Белое, черное и зеленое словно не покрыло, а пропитало их.

Я буду обращать внимание на подобные рисунки. И плевать, что слова Шахтера, переданные мне через Чулка, кажутся шизофренической чушью, ведь я чувствую: глаза чем-то для моего расследования важны.

Квартира, которую занимает Лозунгович, находится на третьем этаже. Поднявшись на него, я ненадолго замер, вслушиваясь, и, когда убедился, что внутри кто-то есть, с умеренной громкостью постучался.

Сразу после этого в квартире притихли. Лозунгович боится, понял я. То, что надо.

Прежде, чем объявить Володе, что он в безопасности, и у порога его дожидается соратник-метафорист, а не подосланные ростовщиком вышибалы, я постучал по двери вновь — теперь сильно и сердито, дабы крепче напугать.

Тишина. Имитация отсутствия. Те, от кого скрывается литератор, окажись они на моем месте, пришли бы в бешенство.

— Открывай, Володь! Это Сыщик!

Через несколько секунд, видимо, уловив смысл услышанного, обитатель жилища направился в сторону входа, о чем говорили звуки его шагов, приглушенно до меня доносящиеся.

Сдерживаемая со стороны квартиры цепочкой дверь слегка приоткрылась, образовав небольшую щель, в которой показалось сначала крупное ухо Лозунговича, а потом и вся левая половина его физиономии.

— Фух, это действительно ты, — с облегчением сказал Володя, после чего открыл дверь уже полностью, — И зачем было так ломиться? Не стой, заходи.

— Да я вообще-то легонько стучал...

…с жаром рассказывал мне о произошедшем с Поэтом казусе, явно довольный моим удивлением, которое я отыгрывал исключительно для того, чтобы подогревать в собеседнике желание откровенничать. От ответов на дополнительные вопросы, заданные мной для составления полной картины случившегося, Лозунгович, впрочем, уклонился. Чего-то, как явно он думал, знать мне не полагалось.

Но я приметил на будущее одно новое имя: Резидент. Из слов Володи косвенно напрашивался вывод, что этот господин является близким другом Рифмовщика и, вероятно, находится в опале у имперских властей.

Подобные люди не появляются в кабаках, когда неподалеку несут службу патрульные. Думаю, его приход был согласован с этими рядовыми правоохранителями Рифмовщиком, и имел целью единственно одно: спровоцировать Поэта.

— Но из-за кого в итоге произошел-то этот скандал? Из-за Резидента? — выдохнув папиросный дым прямо в лицо Лозунговичу, спросил я.

— Таких подробностей я не помню: пьяный был, — поморщившись, ответил мне некурящий Володя.

Тут я заключил, что время взяться за парня по-настоящему и навсегда отучить его от привычки мне врать пришло. Чужая ложь всегда так раздражает.

— Ладно, пойду, пожалуй. Рад был повидаться с тобой, — затушив папиросу и встав со стула, начал дружелюбно и непринужденно прощаться я. — Кстати, забыл спросить, почему ты себя так странно повел, когда открывал мне дверь? Ждешь кого?

— А-а. Да не бери в голову. Просто не люблю громких звуков.

— А то меня, представляешь, с тобою спутали, когда я по Вересковой шел. Это так глупо, ведь мы совсем не похожи…

— Как спутали? Кто спутал?

— Не знаю. Мордовороты какие-то. В количестве двух штук. Я грешным делом подумал, что это вашаевские вышибалы, аналогичные тем, с которыми мы пересеклись в прошлый раз, но быстро понял, насколько бредова эта мысль. Не может же быть так, что у тебя до сих пор проблемы с ростовщиком?

Лозунгович ничего не ответил, но явно поверил в сочиненную мной историю, на что указывало его в одну секунду лишившееся краски лицо, утяжелившееся дыхание и расширившиеся вдруг глаза, которые уставились в одну точку.

— Володь? — вновь обратился я к литератору, подсыпав в голос щепотку тревоги. — Все нормально?

— Что ты сказал им? — задал Володя встречный вопрос. Взгляд его переметнулся от абстрактной точки в пространстве к моим глазам.

— Сказал, что не являюсь Владимиром Лозунговичем и не имею понятия, кто это вообще такой.

Литератору, очевидно, немного полегчало, когда он убедился, что я не навел вышибал на его квартиру, ведь грудь его сократилась в облегченном выдохе, а физиономия даже выдавила из себя подобие улыбки.

Но почти сразу улыбка сошла, и на молодом лице собеседника отпечатались усталость и грусть.

— По правде говоря, Сыщик, Вашаеву я все еще должен. Именно поэтому мое поведение было таким странным, когда ты пришел: не трудно догадаться, что я скрываюсь. Продажи моих сборников упали, а выход новых (спасибо Поэту) отложен на неопределенный срок, так что гонораров от редакций ждать не приходится. Я даже на оплату этой квартиры еле-еле наскреб, и мне очень повезло, что Вашаеву о ней не известно, поскольку обращался я к нему, когда жил еще в другом месте. Но, похоже, скоро меня и здесь найдут. Ох, влип.

Володя трагически закрыл лицо ладонями. Сквозь них пробивалось его тягостное сопение.

Я возложил ему на плечо свою пятерню и ободряюще ею встряхнул, вынуждая поднять лицо:

— Эй.

Лозунгович отлепил щеки от своих ладоней и с мольбой во взгляде на меня посмотрел.

— Давай-ка я решу для тебя вопрос с Вашаевым, — очень кстати предложил я.

— А ты можешь? — преисполненный надежды отозвался ушастый молодой человек, некогда мнивший себя звездой творческого мира Города.

— Конечно. И предлагаю отправиться к нему немедленно.

— То есть — вместе?

— Разумеется.

Пронзительный голос интуиции, видимо, донесся до Володи, прервал ликование надежды и завыл, что где-то рядом затаился подвох, поскольку, через несколько мгновений после моей утвердительной реплики метафорист с совершенно искренним непониманием и даже толикой страха спросил:

— Но зачем нам идти вдвоем?

— Так нужно, дружище. Просто поверь: нужно…

…На самом деле, идя к дому Лозунговича, я рассматривал два варианта его вербовки: первый заключался в формировании дружеских отношений с метафористом через частичное погашение его долга (человек я экономный и неплохо зарабатывающий, поэтому кое-какие накопления у меня имеются), а второй — в некоем эффектном и пугающем представлении, способном подчинить для меня Володю властью страха.

Последний вариант являлся крайне рискованным, поскольку в ходе его реализации я мог запросто лишиться здоровья или даже жизни: задуманное мной вело к слишком уж неравному противостоянию. Но в процессе беседы с литератором я склонился все-таки именно к нему, ведь внутренний голос неожиданно и с гипнотической убедительностью зашептал внутри черепа: «Все пройдет гладко, просто вспомни себя бо́льшим, нежели сейчас. Вспомни, чем ЕЩЕ является твоя квартира».

Поначалу я отстранялся от этого голоса, сочтя его очередным симптомом невроза, но затем повиновался и действительно нащупал в недрах разума некое размытое и притягательное воспоминание, оставившее на языке стальной и кровавый привкус. Там, в беспредельных глубинах пряталась несправедливо отвергнутая ипостась моей личности, тайный и великий смысл существования, продолжение начатого однажды крестового похода.

Перед встречей с Вашаевым необходимо наведаться в мою квартиру, понял я. И уведомил об этом Володю.

Тогда мы были уже на улице.

— Как скажешь, — отозвался Лозунгович, идя рядом. Его начинала бить дрожь, и это было вовсе не из-за холода. Парень больше не мог позволить себе опиум и начинал по этой причине страдать физически.

— На-ка, подлечись, — сунул я ему в руку флягу.

— Спасибо, — радостно блеснули его глаза перед тем, как он приложился к горлышку и сделал несколько глотков.

Не хватало еще, чтобы из-за подкрадывающейся ломки он утратил полноту ощущений…

…Теперь дома не было еще и Веры: вероятно, на рынок ушла. Я сказал Лозунговичу подождать на кухне, а сам отправился в спальню.

Нет, все-таки это невроз подбросил мне ложные воспоминания, думал я. Не может моя жизнь быть в такой степени нелепо-романтической. Попробую лишь для того, чтобы в очередной раз убедиться в тяжести своей болезни и вновь осознать степень бдительности, с которой я обязан к ней относиться.

Захлопнув за собою дверь спальни и закрыв ее на шпингалет, я подошел к шкафу, открыл его и сдвинул в разные стороны немногочисленные вешалки с покоящейся на них одеждой. Моему взору открылась задняя стенка шкафа — на вид самая типичная и обыкновенная.

Почти уверившись в абсурдности собственных мыслей и спровоцированного ими действа, я постучал по ней и, проанализировав звук, вдруг с трепетом осознал: за фанерой и впрямь имеется пространство.

Я уперся в стенку ладонями и попробовал сдвинуть ее влево. Она охотно поддалась. Медленно расширяющийся проем с каждым мгновением все более знакомо зиял тьмой, и мои глаза жадно впитывали ее — теплую, родную и наполняющую жилы силой.

Вот проход увеличился достаточно, и я в него пролез. Ладонь рефлекторно нащупала на стене выключатель и нажала на него. На потолке замерцала одинокая лампочка, осветившая мягким, деликатным светом секретную комнату, в которой я очутился.

В которую вернулся, будучи полноправным ее хозяином.

К левой стене моего тайного штаба и по совместительству арсенала примыкает стол с различными образцами огнестрельного оружия, под которым хранится несколько ящиков боеприпасов для них. Раньше, когда мною еще не забылось, КТО я, всем этим пистолетам, винтовкам, и даже ручному пулемету находилось применение во время вылазок в наиболее пропитанные криминалом районы города, а теперь они лишь лежат и грустят безмолвно. Ничего, милые, скоро я снова к вам прикоснусь, ибо улицам пора вновь услышать ваши голоса.

Дальний левый угол занимает, преданно дожидаясь своего часа ранцевый огнемет с двумя тяжелыми баллонами, внутри одного из которых содержится сжатый азот, а внутри другого — почти двенадцать литров горючей смеси. Он нужен мне для последней, решающей битвы, избежать которой я не намерен, да и не получится.

Правая стена завешана холодным оружием. По большей части здесь представлены кинжалы, кастеты и разных размеров выдвижные дубинки, но нашлось место и чему-то более экзотическому: например, небольшому одноручному кистеню с удобной деревянной рукояткой и соединенной с ней короткой цепью шипованной гирей. Прелестное орудие для уличной схватки. И почему я столь редко его предпочитал?

В дальнем правом углу стоит манекен. Он облачен в прочную кожаную кирасу. На кирасе имеются бесчисленные следы от ударов ножами и шильями, но ни одним из них ее (а значит — и меня) так и не проткнули. Множество раз, одетая под пальто, шубу или плащ эта кираса спасала мне жизнь в стычках с группами бандитов. Надо будет надеть ее и сегодня, перед явкой к Вашаеву, решил я. Она точно пригодится.

В центре комнаты стоит и покрывается пылью рабочий стол. Давненько я за него не садился. Аккуратно разложенные на нем тетради хранят в себе информацию о преступном мире Города, а газетные вырезки — обо мне. Выходя ночью на очередной рейд, с целью конспирации я на манер некоторых южных народов всегда заматывал голову в черный шарф, оставляя свободной лишь тонкую полоску на уровне глаз, чтобы мне была видна обстановка. За этот черный шарф, а также ввиду предположения, что я действую не один (якобы, одиночка не способен навести столько шороху) пресса окрестила меня «бандой Черного Кашне» и до тех пор, пока мною не забылось, КТО я, ярко освещала мои появления в Холмовом проспекте, в Канавах, в Лавре и на Рынке. В ходу была версия, что банда Черного Кашне делит сферы влияния с другими авторитетными группировками, но на самом деле она (то есть — я) пыталась разрушить криминал как таковой, избрав для этого методы, недоступные нашей бесхребетной полиции.

Но помимо рабочих тетрадей и газетных вырезок на столе лежит еще кое-что, и это самое важное: МОЙ уголовный кодекс. В него я ввел такой термин как «презумпция виновности» (прописав, что вина преступника считается доказанной не только при наличии прямых и косвенных улик, но даже в случае просто МОЕГО ЗНАНИЯ о причастности подозреваемого к злодеянию) и собственную систему наказаний, самую справедливую в мире.

К слову, я охочусь не только на рядовых воров, мошенников и убийц, несомненно несущих ответственность за лично сделанный выбор преступного пути, но и на тех (пусть и реже), кто своей бессовестностью, продажностью и равнодушием порождает рост на теле Города чумы беззакония — на высоких чиновников Империи.

Мне многих из них удалось наказать, но, к сожалению, не настолько многих, как хотелось бы: они осторожны, превосходно охраняемы и живут в неприступных дворцах. И всякий раз, когда мне удавалось добраться до кого-либо из числа этих властителей мира, на душе моей разыгрывался настоящий праздник. Мне очень нравится наблюдать, как с их физиономий спадает то самодовольное и брезгливо-высокомерное выражение, которое не менялось годами: страх и мольба, сменяющие его, наплывают на их лица до смешного неуклюже, поскольку мышцы, отвечающие за формирование гримас тревоги, ужаса и прошения о пощаде, забыты и почти атрофированы. Глядя на мимические конвульсии, сопровождающие вспоминание высокопоставленными жертвами моей священной охоты перечисленных неприятных эмоций, я всегда с трудом сдерживаю смех.

И почему представители так называемой элиты столь убеждены в собственной неуязвимости? Логика их ведь абсурдна: они думают, что раз им подконтрольны суды, то не будет и самосуда, а, если их незаконно нажитые богатства невозможно отнять, то и жизни их не подлежат отнятию. Они совершенно искренне не воспринимают риск встретить на своем пути кого-то, пусть и не имеющего гигантских капиталов и связей, но обладающего личной дерзостью, решительностью и готовностью действовать радикально. Банду Черного Кашне, так сказать.

Город стонет без меня. Без НАСТОЯЩЕГО МЕНЯ. Страшное многоликое зло въедается в его душу, отравляя бедную своими ядовитыми зубами.

И пусть Город черен, угрюм и неблагодарен, но спасения все равно заслуживает. Поэтому мне — ИСТИННОМУ МНЕ — пора откликнуться на его зов…