2

…Сначала намеревался посетить кладбище, на котором состоялась последняя встреча Поэта и Зыменова, и поговорить с могильщиком, но потом решил все-таки заняться Анной Степановной Чернецкой, поскольку ее возможное соучастие в деятельности неуловимого гримера не давало никакого покоя моему разуму.

В театре она опять не появилась, и его сотрудники все сильнее тревожились, так как неоднократно наведывались к коллеге домой, но дверь она ни разу не открыла.

— Она долго сдерживалась по поводу Гриши, — предполагала одна из актрис, — но, видимо, настал такой момент, когда бедняжке просто необходимо побыть с горем наедине.

Ну-ну, подумал я и отправился к дому Анны Степановны.

Но в квартире ее опять не оказалось.

А художница, что проживает над ней и, рисуя новую картину, часто смотрит в окно, не видела актрису со вчерашнего дня, когда она ранним утром вышла из подъезда.

Не очень обнадеживающие вводные, мысленно сокрушался я, блуждая по двору и ища наиболее выгодную обзорную точку, преисполненный упрямого стремления дождаться возвращения Чернецкой…

...была уже глубокая ночь. Проголодался и очень устал.

За весь день я ни разу не сдвинулся с удачно выбранной позиции и не спустил глаз с подъезда, но Анну Степановну так и не увидел.

Предел есть решительно всему. И сыщикам тоже иногда требуется спать (даже если сны у них кошмарные), поэтому в итоге я отлип от стены, на которую облокачивался и пошел искать экипаж, чтобы добраться на нем на Речной проспект, в районе которого живу.

Выйдя на широкую улицу из арочного проулка, целая сеть которых подобно сосудам пронизывает кварталы вокруг театра трагедии имени Камедова, за поворотом я врезался в кого-то малорослого, кого из-за обусловленной переутомлением невнимательности не заметил.

Опустив взгляд, я с удивлением обнаружил перед собою ту самую старушку, которая два дня подряд получала от меня милостыню неподалеку от агентства.

— Далеко же вас занесло, бабуль, — обратился я к ней.

Она подняла глаза, и пространство слева от меня тут же вздрогнуло и блеснуло острием кинжала.

Затем был звук рассекаемой плащевой ткани, прямо возле моей шеи.

Потом был ненавидящий взгляд Чернецкой, пересекшийся с моим, когда я падал вниз, обмякая.

Далее была кровь, текущая из раны, и я держался за горло.

После были звездное небо, ссыпаемые мне на лицо монеты, нависающий силуэт талантливой актрисы Анны Степановны, что одурачила меня притворной старческой согбенностью да ветхим пальто, и брошенное ею слово:

— Сдохни.

А в конце были только стук ее каблуков и изящный абрис фигуры, углубляющийся во тьму арочного проулка…

…Холодный ночной воздух обжигал мое лицо, невольно вторгающееся все глубже и глубже в его течения, и выбивал слезы из глаз.

Внизу чернели каналы и тротуары, угрожающие целились мне в живот острые шпили башен, а сверху слышались плавные движения взбивающих пространство каменных крыльев.

Четыре твердые лапы удерживали мое тело от падения, причем одна из них за шею, замедляя ток крови из рассеченного участка.

Я летел над Городом, и полет этот меня пьянил. Хотелось просто молчать и наслаждаться внезапно обретенной свободой и невыразимо прекрасной окрыленностью тела и духа. Хотелось раствориться в ветрах и стать одним из них — необузданным, беспечным и вечным. Хотелось оставить все позади... нет — внизу.

— Куда мы? — все же спросил я зачем-то горгулью.

— Экскурсия, — проскрежетала она в ответ.

— Но мне вроде к Доктору надо. Я кровь теряю.

— Не переживай, я тебя доставлю к нему.

— Ты только что пролетела над его домом.

— Время еще есть. Сначала экскурсия.

Когда мы пролетели над центром, горгулья сменила курс, и приступила к медленному снижению. Спустя минуту мы были уже не равными луне наблюдателями свысока, а вновь насекомыми, что копошатся в плоти темного живого монстра под названием «Город».

Немногочисленные прохожие, завидев нас, то шарахались, то падали в обморок, то, сопровождая полет взглядом, крестились.

Преодолев множество поворотов, мы подлетели к зданию родильного дома и зависли на высоте его третьего этажа.

— Гляди, — уставившись в одно из окон, сказала горгулья, — только что родился мальчик.

Вслед за горгульей я направил взгляд сквозь стекло и увидел, что акушер и вправду держит в руках крохотного новорожденного, говоря при этом:

— Поздравляю, у вас мальчик. Как назовете?

— Сыщик. Это маленький Сыщик, — отвечал мягкий женский голос.

— А какое отчество вписать?

— Не надо отчества. Просто Сыщик.

— Полетели дальше, — сказал я горгулье.

— Как скажешь.

Мы двинулись в сторону Императорского парка, приблизившись к земле настолько, что уже фонарные столбы возвышались над нашим полетом, хотя еще недавно такое могли себе позволить только небесные светила.

Обгоняя какой-то экипаж, тут же утонувший в нашей огромной хищной тени, мы обдули его исходящим от крыльев потоком воздуха, сорвав тем самым шляпу с головы возницы и ввергнув в ужас и его самого, когда он нас заметил, и лошадей.

В парке мы петляли между высоких елей, нагло вороша ночную гармонию природы, и парили вдоль тропинок, преступно разбивая любовную ауру вокруг немногих гуляющих пар. В самом центре парка горгулья на секунду отпустила мою шею и на полном ходу врезала когтистой лапой по лицу памятника Императору, оставив на нем глубокие и испачканные моей кровью прорези.

— Зачем? — осведомился я.

— Ты так хотел, — ответила горгулья.

— Я воевал на его стороне.

— Да. Но все же ты так хотел...

…Зависли над землей чуть поодаль от молодого человека и девушки.

Он очень походил на меня, только был сильно моложе, а она — на мою вечно юную Веру.

На него падала тень крупной ели, а она блистала в свете фонаря, окруженная желто-оранжевыми ночными бабочками, порхающими в воздухе.

В его глазах были восхищение и преданность, а в ее — благодарность и легкий проблеск симпатии.

— О чем они? Мне отсюда не слышно.

— О своем будущем, Сыщик. Обсуждают, есть ли оно у их союза.

— Что говорит каждый из них?

— Он говорит, что нисколько не смущен ее прошлым, и сделает ради нее все, лишь бы она не возвращалась туда, откуда он ее забрал. А она отвечает, что не вернется и останется с ним навсегда. Но есть между ними и невысказанное… он не совсем таков, каким кажется, а девушку что-то тяготит.

— Что же?

— Точно не знаю. Мне кажется, это какое-то незавершенное дело. Либо упущенная возможность.

— Но в целом она честна и действительно от него не уйдет, так?

— Не могу сказать, честна ли именно она, но один из них не просто недоговаривает, а откровенно врет.

— Можно подлететь ближе?

— Нам уже пора в другое место. Поэтому — нет.

Закончив фразу, горгулья резко взмыла в мрачную лунную высь и понесла нас обоих в направлении окраин…

…Поинтересовался у горгульи, не ненавидит ли она с сестрами меня.

— Поначалу ненавидели. Очень уж ты неприятный, сам понимаешь. Ходишь, злобно на нас таращишься все время, за парабеллум хватаешься, будто вот-вот выстрелишь. Но потом мы посовещались и решили, что даже такой экземпляр, учитывая одну его особенность, необходимо ценить.

— И в чем же эта особенность?

— В том, что ты — последний человек, который верит, будто мы живые.

— Это важно?

— Конечно. Ведь, если вера, что мы живые, иссякнет, быть таковыми мы вскоре перестанем.

После этих слов моя каменная проводница мгновенно изменила угол движения, и мы с феноменальной скоростью и почти вертикально полетели к земле, в район Лавры, будто являлись острием гигантского шила, жаждущего пронзить черное сердце Города…

…Мы почти касались земли, зависнув между дверью и окном небольшого ветхого домишки. В этот раз зеваки никак на нас не реагировали, погруженные в собственные проблемы. В воздухе чувствовались безнадега и глубочайшее моральное разложение, пропитавшее район.

И обусловленное голодом.

Люди напоминали поднявшихся из саркофагов мумий: в обносках, с впалыми щеками да торчащими отовсюду углами костлявых конечностей они брели медленно и сомнамбулически тупо, по-настоящему оживая лишь тогда, когда замечали рядом бегущую из норы в нору крысу.

— Наблюдай за домом, Сыщик. Сначала за подступами, потом за дверью и далее за тем, что происходит внутри, — скомандовала горгулья.

Я отвлекся от прохожих и увидел, что к жилищу, возле которого мы остановились, направляется высокий и крепкий молодой мужчина, одетый в ровно такие же коричневый плащ и черный шарф, которые были приобретены и мной, когда я отработал в сыскном отделе уголовной полиции без малого год.

Мужчину сопровождал худой встревоженный старик, тараторя:

— Когда пропала дочь, я еще поверил зятю, что она из-за скандала ушла, но вот когда внук…

— Тихо, — велел мужчина в плаще. — Мы еще не дошли, а вы уже привлекаете внимание.

— Так что вы уж проверьте, коли с товарищами здесь патрулируете...

— Да помолчите же.

— Меня он все равно не пускает…

Мужчина остановился, положил ладонь на плечо дедушки, развернул его к себе лицом и после этого сказал:

— Давайте так: вы сейчас пойдете к моим товарищам и скажете им, чтобы они шли сюда. Я только что вспомнил, что по протоколу не имею права наведываться в чужое жилище в одиночку.

— Но как же? Они заняты ведь.

— Уверен, они покончили с обыском склада. Идите.

Старик подчинился и, насколько мог торопливо, ушел. Полицейский облегченно выдохнул, избавившись от суетного спутника, и, наконец, дошел до входной двери.

Вслушался.

Убедился, что дома кто-то есть.

Постучал.

— Полиция! Открывайте!

Никто не отреагировал. Страж закона повторил процедуру, но теперь колотил по дереву уже сильнее, а обеспечить доступ к помещению требовал более громко.

Стук и слова опять не возымели эффекта. Тогда полицейский извлек из поясного чехла выдвижную дубинку, тряхнул ею, приведя в боевую готовность, и мощным ударом ноги вышиб дверь.

Затем ступил внутрь.

Я перевел взгляд на окно, по странности незамеченное служакой. Оно оказалось кухонным, и через него я видел сидящего за столом хозяина — обросшего, косматого, грязного, с горящими в глазах огоньками, что явно указывают на безумие, вторгшееся в разум своей поганой рукой и наводящее в нем теперь собственные извращенные порядки.

Гнилыми зубами он отдирал жареное мясо с длинной кости.

Чавкая, остервенело пережевывал его перед тем, как проглотить.

И глотал, отправляя в желудок измельченную плоть собственного сына.

В кухню вошел полицейский. Лицо у него было сосредоточенным, а взгляд — жестким, но при этом по-юношески благородным. Казалось, что, хоть он и многое повидал на своем коротком веку, все же пока не надломился и не испортился, поскольку общим видом походил на эталонного служителя правопорядка, который во всех принимаемых решениях опирается на светлую помесь из веры в справедливость, обостренного чувства долга, великолепного знания законов и несокрушимой дисциплины.

Но вдруг что-то начало меняться в его облике: на него будто заползала тень некой роковой перемены, происходящей внутри по мере того, как он убеждался в правдивости увиденного.

— Осуждаешь меня, да, парень? — спросил питающийся собственным ребенком скот. — Я долго терпел. Очень долго. И думал, что люблю их. Хотя в каком-то смысле это является правдой даже сейчас.

Полицейский медленно подходил к столу, а людоед продолжал:

— Все видят лишь туловище рыбы, парень, и ты тоже. Но никто не обращает внимания на ее гниющую голову. Интересно, чем сегодня отужинал Император?

Ужасный лицом и всей своей еще пару минут назад такой безупречной аурой, полицейский задал один-единственный вопрос:

— Каков он на вкус?

— Очень недурственный. На поросенка похож.

Полицейский ударил…

...прекратил только тогда, когда от головы каннибала осталось лишь разбросанное всюду месиво. Затем полицейский, с ног до головы покрытый кровью и тяжело дышащий, подобно мрачной статуе языческого бога войны замер посреди кухни со сжатой в руке смертоносной дубинкой.

За его спиной же, в дверном проеме, остановился только что вошедший напарник.

— Прошу тебя, скажи, что он оказал сопротивление. Я поверю тебе. Только скажи, прошу, — почти умоляюще молвил он.

Полицейский сначала никак не реагировал на эти просьбы, а только продолжал стоять не живой и не мертвый. Но спустя минуту он взял себя в руки, вытер платком дубинку, зачехлил ее, взял со стола нож и, повернувшись к напарнику лицом, надрезал себе предплечье сквозь ткань плаща:

— Вот. Оказал.

Пока я наблюдал за этой сценой, моя левая рука беспрерывно чесалась под рукавом.

Рубцов на ней чертовски много…

…помню, как в белом хирургическом колпаке на меня смотрело расплывчатое лицо Доктора.

— Скажи секретарше… если кто-то спросит, я умер, — бормотал я, — Чернецкую надо обмануть… и позови Веру… я люблю ее… договорились?

— Договорились, — странным голосом ответил Доктор…

…Вера гладила меня по голове. Ее кожа пахла чистотой и свежестью, а от фигуры исходило золотистое сияние, будто являлась она не женщиной, а первым вздохом весенней зари, окропившей росой и лучами густое травянистое поле.

— Мой рыцарь, — жалея, восхищалась Вера мной, — бесстрашный мой… мой глупый.

Я попытался как-то оправдать свое немощное положение, но получилось нелепо и, полагаю, смешно, ведь моя любовь рассмеялась.

Или заплакала. Я так и не понял.

— Ты многое принес в жертву за все эти годы, милый. Много себя отдал. Остановись.

Будучи отчего-то несогласным с приведенными утверждениями, я начал спорить и, думаю, вел дискуссию с небезопасной в моем положении активностью, поскольку в какой-то момент прибежал, торопливо заполнил шприц и сделал мне укол Доктор.

— Хорошо, милый. Ты полностью прав. Но теперь отдохни, — подытожила возлюбленная.

Мои мысли начали вдруг замедляться, а верхние веки, ощутив собственную тяжесть, соскальзывать к нижним.

От желания спорить в моем мозгу не осталось даже следа, и очень скоро я провалился в целебное забытье…

…Когда, восстановив большую часть сил, смог подняться, со дня получения мной ранения миновала неделя.

На прикроватном стуле, на вешалке и в тумбочке обнаружил свои вещи, а на шее — хитроумную повязку.

Внимательно прислушавшись к самочувствию и найдя его вполне сносным, я переоделся и вышел в коридор, где меня попыталась остановить и вернуть в палату молоденькая медсестра, ссылаясь на то, что я еще слишком слаб.

— Лучше скажите, как я могу найти Доктора, — попросил я, пока аргументами и жестами замедляла мое движение заботливая сотрудница.

— Он в своем кабинете. Но давайте я вас хотя бы провожу, — смиряясь с моим упрямством, ответила она.

— Спасибо, но я дойду сам.

Доктора я знаю с войны, во время которой он руководил полевым госпиталем. Человек он отзывчивый и добрый, хотя на эмоции при этом немного скуп, что для его профессии, впрочем, даже хорошо.

По окончании боевых действий Доктор начал заниматься медицинской практикой в собственном огромном доме, имея в нем все необходимое как в части помещений и оборудования, так и в части персонала (штат у него небольшой, но высокопрофессиональный).

Я лечусь у Доктора всегда бесплатно, поскольку он, будучи выведенным мной однажды из окружения, в котором его батальон подвергся натуральной бойне, считает себя пожизненным за это должником и упорно отмахивается от заверений, что ничего на самом деле не должен.

Постучавшись, я вошел к нему в кабинет, чем оторвал от заполнения каких-то бланков.

— С воскрешением, — обратился он, подняв на меня свое острое лицо и слегка изогнув губы в улыбке.

— Что, прямо с того света вытащили, да?

— С высокой вероятностью могли не успеть. Тебя отравили.

— Как отравили? — смутился я, точно помня, что именно приключилось. — А это тогда что? — указал на повязку.

— На лезвии, вне всяких сомнений был яд, и именно он, а не сама рана едва тебя не убил.

— Надо же, — до меня вдруг дошло, что у актрисы была масса времени для нанесения контрольного удара, но почему-то она решила мгновенно уйти и в проулке скрылась в явной уверенности, что дело сделано. Похоже, Доктор прав насчет яда. — А крови я много потерял?

— При ранениях шеи обычно теряют больше. И, чаще всего, она утекает так стремительно, что пациента не спасти. Тебе повезло, что удар смягчился воротником плаща. Именно благодаря данному обстоятельству рассечение вышло неглубоким и, пока я занимался отравлением, не достаточно сильно меня отвлекало.

Покончив с расспросами о ране, я поинтересовался у Доктора, как обстоят дела с моей просьбой, которую я озвучил во время одного из пробуждений.

Доктор заверил, что все передал моей секретарше, и любому, кто осведомится о судьбе Сыщика, она скажет, что тот мертв.

Я рассыпался в благодарностях, после чего заявил, что намерен покинуть учреждение Доктора немедленно.

Однако это побуждение решительно опротестовалось моим спасителем, и в итоге я вынужденно остался (впрочем, в отказе отпустить меня нашлось место и для компромисса, требовалось только немного подождать).

— И слышать об этом не хочу, — говорил Доктор, — так что переоделся ты напрасно. Но, если твое состояние будет стабильным в течение нынешнего дня и всей грядущей ночи, то завтра утром я тебя выпишу…

…Весь день читал газеты, выпущенные за минувшую неделю. Нашел в них массу интересного.

Так, на третьей полосе «Голоса Города» была разгромная статья о метафоризме, в которой острой критике подверглось как данное течение в целом, так и его представители в частности (причем автор уделил внимание не только анализу их творчества, но и личностным качествам). Материал изобиловал уничижительными эпитетами в адрес Ордена, и, к примеру, тот был окрещен «ничтожным по значимости, но воспаленным в амбициях кружком», «приютом литературных неудачников» и «фурункулом на теле городской культуры». Организационная деятельность Рифмовщика в статье оценивалась как «затянувшаяся своекорыстная махинация бывшего школьного троечника», а творческая — как «нудное практиканство теоретика искусства». Кроме того, автор откуда-то узнал о разрыве отношений между Поэтом и метафористами (несмотря на публичное молчание об этом обеих сторон) и, строя гипотезы на тему того, добровольным ли был уход из клуба его главной звезды, или же принудительным, пришел к выводу, что «как бы то ни было, данное событие знаменует начало конца для Ордена метафористов».

На пятую полосу другой газеты, «Желтого вестника», будто ответом на материал «Голоса Города», были помещены вставки из интервью с «демиургом, отцом-основателем авторитетнейшего литературного клуба, мастером слова и жеста» Рифмовщиком, большая часть из которых (кто бы сомневался) посвящалась покинувшему Орден Поэту и, содержа в себе ловко укрытые за теплыми словами прощания и сдержанными комплиментами намеки на алкоголизм, вспыльчивость и переоцененность бывшего соратника, развенчивала «стойкий миф» о благотворном влиянии оного на коммерческие успехи метафористов.

В «Законнике» я с интересом и необъяснимой тревогой прочитал новость о годовщине некой «битвы в Канавах», после которой, если верить написанному, преступность в районе на несколько месяцев чуть ли не полностью сошла на нет, а загадочная банда Черного Кашне, считающаяся виновницей произошедшего, залегла на дно, так до сих пор и не объявившись. Странно… эта жестокая банда явно знакова для Города, и название ее встречено мной не впервые, раз звучит так до боли знакомо, но я, хоть убей, не помню о ней ничего конкретного. Какое-то воспоминание попыталось было пробиться наверх, раскаленным шилом вонзившись в разум, но быстро потухло, притупилось и затерялось в мозгу. Возможно, Черное Кашне имеет отношение к одному из немногих нераскрытых мной дел? Не знаю. Надо будет спросить о банде у бывших коллег из сыскного отдела.

Кстати о коллегах. Помимо статьи о годовщине «битвы в Канавах», в «Законнике» также упоминалось о формировании в управлении уголовной полиции Города криминалистического отдела, который будет способствовать поимке преступников с помощью новой для империи области знаний — дактилоскопии. В научно-популярной литературе давно сообщалось, что папиллярные узоры на ладонях каждого человека уникальны, и на поверхностях от них остаются потожировые следы, но я не думал, что застану время, когда наше неповоротливое чиновничество от правопорядка перенесет эти знания в практическую плоскость.

Можно было бы воспользоваться связями и снять отпечатки с оставленной Зыменовым визитки и с договора о пари, который гример заключил с Нестреляевым, но бумага обоих этих документов как назло рельефна и шершава, а дактилоскопия, согласно прочитанной мною новости, на сегодняшний день умеет работать только с идеально гладкими поверхностями. Да и времени с тех пор, как Зыменов держал эти предметы в руках, прошло много, так что отпечатки в любом случае стерлись.

Но я буду иметь в виду новые возможности нашей полиции.

Переключив внимание на сводки происшествий, я много времени потратил на анализ текущей статистики самоубийств (темы, имеющей непосредственное отношение к Зыменову) и пришел к выводу, что в последнее время их количество пусть и велико, но вряд ли выходит за нормальные для послевоенного времени рамки.

В предмигреневом состоянии я частенько ощущаю (или думаю, что ощущаю) присутствие в Городе незримых сил этого мира.

Вот и Зыменов начал казаться мне чем-то большим, нежели человек.

Настало время принять настойку, понял я.

А тем временем, наступил вечер…

…утром допил последнее, и перед уходом попросил Доктора выписать мне новый рецепт.

Он отказался, сославшись на некие новые исследования, полностью опровергающие эффективность опиума при лечении любых видов невроза.

— В последнее время для меня и так становилось все более очевидным, что опиум скорее вредит, нежели помогает, — говорил он. — Я проявлял безответственность, назначая пациентам его малоисследованные препараты, но на своей ошибке научился, поэтому впредь ее не повторю.

— Чем мне тогда лечиться? — резонно спросил я.

Доктор назначил мне ряд растительных средств для успокоения, снотворное для засыпания и эрготамин (вещество, выделяемое из гриба спорыньи и совсем недавно появившееся в городских аптеках) от мигрени, а также строго-настрого запретил возвращаться к опиумным настойкам:

— Будет трудно, но нужно перетерпеть, — резюмировал он.

Что ж, если новые лекарства окажутся хоть немного эффективными, то как-нибудь перетерплю, решил я.

Ну а если — нет, то на Рынке всегда можно приобрести любое количество настойки без рецепта…