Открытки с видами
Коробка стояла на нижней полке серванта, между графином и стопкой глаженых скатертей. На крышке еще можно было разглядеть оленя, бегущего сквозь синие датские елки, хотя рога у него давно стерлись до голой жести. Печенье из нее съели в восемьдесят четвертом, на Тонин день рождения, а коробка осталась, потому что была ровно такая, какая нужна: плотная, глубокая, с крышкой, которая закрывалась со вздохом.
В четверг вечером Тоня поставила ее на стол под лампу и сняла крышку.
Открытки лежали стопками, перехваченными аптечной резинкой, по годам и по городам. Резинки со временем ссыхались и лопались, Тоня меняла их на новые из ящика с нитками. Сверху была стопка последних лет, тонкая: теперь Валя писала реже, зато длиннее, мелким почерком заходя на поля и на место для марки.
Верхняя открытка была с видом на порт. Краны стояли в ряд, как буквы незнакомого алфавита, вода за ними была цвета застиранной наволочки. На обороте Валя сообщала, что лед в этом году сошел только к концу мая, что внучка поступила на бухгалтера, а на рынке появилась хорошая треска, и если Тоня когда-нибудь до них доберется, она узнает, что такое настоящая рыба.
Тоня перечитала это три раза, хотя знала наизусть.
Внизу, под всеми стопками, лежала самая первая, шестьдесят девятого года. Северный флот, серый корабль на серой воде, и три строчки: доехали, комната сырая, обои отходят, но окно на залив. Валя тогда уехала за мужем, за Володей, за длинным списком гарнизонов, который кончился Северодвинском и там остался.
До этого они пятнадцать лет прожили в одной квартире на Заречной. Пять семей, одна ванная, график на двери, коридор такой длины, что зимой в нем можно было кататься на валенках. Общий телефон висел у входа, и трубку брал тот, кто ближе.
Тоня закрыла глаза и увидела форточку.
Была осень, они учились в седьмом, и соседка Ксения Павловна привезла с дачи антоновку, целый таз, и поставила на подоконник общей кухни остывать. Валя стояла на табуретке в коридоре, у форточки, а Тоня подавала ей яблоки в кухонное окно, одно за другим, и обе тряслись от беззвучного смеха. Яблок взяли три. Ксения Павловна пересчитала таз и на другой день сказала в коридоре, ни к кому не обращаясь, что в доме завелись мыши размером с девочку. Валя тогда посмотрела ей прямо в лицо и ответила, что мышей надо кормить, тогда они не воруют. За это ей влетело, а Тоня промолчала, и это молчание помнила пятьдесят лет.
Дверь на кухню была приоткрыта, оттуда шел свет и тикали часы. Николая не стало пять лет назад, но его чашка с отбитой ручкой все еще стояла на своей полке, и Тоня из нее иногда пила, когда некому было сказать, что пора выбросить.
Сын звонил по воскресеньям. Разговор длился минут семь, Тоня однажды засекла и потом жалела, что засекла.
В воскресенье Сергей позвонил в девять утра, по московскому времени в семь, и по голосу было слышно, что он звонит с кухни, пока чайник греется.
– Мам, ты давление меряешь?
– Меряю.
– И какое?
– Хорошее, Сережа. Сто сорок.
– Это не хорошее.
– Для меня хорошее.
Он вздохнул. В трубке щелкнул чайник.
– Ладно. Ты там осторожнее, у вас гололед, я в новостях видел.
– У нас март.
– Вот я и говорю.
После разговора она положила телефон на скатерть и еще посидела, глядя на открытки. Потом сложила стопки обратно, накрыла крышкой и убрала коробку в сервант. Крышка вздохнула.
Почтальонша приходила по вторникам и четвергам, между одиннадцатью и двенадцатью, и звонила в дверь коротко, два раза, если было что-то в руки. В тот вторник она позвонила два раза.
Тоня только что вымыла пол в прихожей и не успела убрать тряпку. Линолеум был еще темный от воды. Она пошла к двери в тапках без задников, торопясь, потому что почтальонша не любила ждать, и на втором шаге нога уехала вперед, а тело осталось.
Звук был короткий и сухой, как будто на кухне уронили полено.
Потом стало очень тихо. Тоня лежала на боку в прихожей, щекой на мокром линолеуме, и первое, о чем подумала, было не про боль, а про то, что пол теперь придется мыть заново. Боль пришла через секунду и оказалась такой, что все слова кончились.
Почтальонша позвонила еще раз, подождала и опустила почту в ящик на двери. Открытка прошла сквозь щель и упала на пол, углом вверх, метрах в полутора от Тониной руки. Через щель было видно кусок лестничной площадки и шаги, уходящие вниз.
Тоня лежала и смотрела на открытку. Там был снег, и что-то темное на снегу, не разобрать. Она попробовала подтянуться на локте. Нога отозвалась так, что в глазах поплыло, и она перестала пробовать.
За окном день ушел из белого в серый, потом в желтый от фонаря. Соседка Рая с четвертого этажа спустилась в половине седьмого, чтобы попросить соли, и услышала за дверью голос.
В больнице ее оперировали в среду. Она запомнила потолок в лифте, чужие руки, которые оказались неожиданно теплыми, и как анестезиолог спросил, есть ли у нее аллергия, а она ответила, что есть, на пыль, и он засмеялся.
Сергей прилетел в четверг. Он вошел в палату в куртке, с которой еще капало, поставил на тумбочку пакет с йогуртами и мандаринами и сел на край стула так, будто стул мог не выдержать.
– Ну ты даешь, мам.
– Даю.
Он взял ее за руку, подержал, отпустил. Потом достал телефон, посмотрел на экран, положил экраном вниз.
– Я с врачом говорил. Он сказал, месяца два, если все нормально пойдет. Я сиделку нашел, Людмила Петровна, она из этой же больницы, по вечерам подрабатывает. Оплатил на две недели вперед.
– На две недели.
– Мам. Я в сентябре возьму отпуск и приеду нормально, на две недели, слышишь? Просто сейчас у меня проект, и по ипотеке платеж, и Аня одна с обоими не справится.
– Я разве что-нибудь сказала.
– Ты не сказала, – согласился он. – Ты вот так вот посмотрела.
Он пробыл три дня. Купил в аптеку все по списку, привинтил в ванной поручень и повесил в прихожей новый крючок, потому что старый шатался. В воскресенье он привез ее домой, поднял на четвертый этаж вместе с соседом, уложил, поцеловал в лоб и уехал в аэропорт. Уже в дверях обернулся.
– Очки, – сказал он. – Я забыл про очки. Мам, я закажу и пришлю почтой, ладно?
Очки разбились там же, в прихожей. Она их даже не искала.
Людмила Петровна приходила по будням с двух до шести. Она была быстрая, немолодая, с руками сильными, как у грузчика, и все делала правильно: мыла, кормила, переворачивала, ставила укол, рассказывала, у кого в подъезде что случилось. Голос у нее был ровный, как радио, и Тоня иногда ловила себя на том, что не слушает, а просто держится за этот звук.
В шесть Людмила Петровна уходила, и наступало то, для чего не придумали названия.
До утра было шестнадцать часов. Тоня научилась делить их на куски. Свет фонаря переползал по стене от карниза до фотографии Николая примерно за два часа. На потолке была трещина, похожая на реку с двумя притоками, и Тоня знала все ее изгибы, как знают дорогу от дома до магазина.
Открытку с портом Людмила Петровна подобрала с пола и положила на тумбочку. Прочитать Тоня не могла: буквы двоились и расползались. Она попросила прочитать вслух, и Людмила Петровна прочитала быстро, ровно, споткнувшись на слове морошка, и спросила, что это такое.
– Ягода, – сказала Тоня. – Северная. Как малина, только желтая и кислая.
– Гадость, наверное.
– Наверное.
Когда она ушла, Тоня долго лежала и думала, что за пятьдесят семь лет ни разу не пробовала эту морошку, о которой прочитала, наверное, сотню раз.
На восьмой день дома она поняла, что не хочет писать открытку.
Ей не нужны были буквы. Ей нужен был голос, живой, с придыханием, с этим северным выговором, который у Вали появился уже там и от которого она смеялась в трубку: смотри, стала как местная.
Рая с четвертого этажа зашла в среду вечером, принесла творог.
– Рая, – сказала Тоня. – Ты набери мне номер. Я не вижу.
Записная книжка лежала в серванте, на коробке. Рая нашла страницу, набрала и вложила телефон Тоне в ладонь, придержав, потому что рука дрожала.
Гудок был один.
– Да, – сказала Валя.
И Тоня, которая три дня складывала в голове разумные слова про то, что все хорошо, просто немного неудачно упала, и вообще она звонит просто так, вдруг услышала свой голос со стороны и поняла, что говорит совсем другое.
– Валь. Я сломала шейку бедра.
В трубке стало тихо. Не глухо, а именно тихо: где-то далеко работал телевизор, капала вода, что-то стукнуло.
Пауза была секунды в полторы. Тоня успела за нее подумать: сейчас она скажет, ой, господи, и начнет расспрашивать про врачей.
– Ты одна сейчас? – спросила Валя.
– Одна. Днем женщина ходит, до шести.
– Ключ у кого?
– У Раи с четвертого. И у Людмилы Петровны.
– Лифт работает?
– Работает.
– Понятно, – сказала Валя.
Она спросила еще про этаж, про то, есть ли в квартире стиральная машина и какого размера ванная. Про врачей не спросила ни слова. Потом сказала, что у нее в четверг очередь к глазному и она ее пропустит, потому что все равно там очередь до июля, и попрощалась.
Тоня положила телефон на одеяло и лежала, глядя на трещину-реку. Она уже все знала. Она знала это по полутора секундам тишины, в которых не было ни ужаса, ни жалости, а было то же самое, что пятьдесят лет назад в коридоре на Заречной, когда Валя стояла на табуретке у форточки и говорила: давай еще одно, я поймаю.
В воскресенье в половине девятого утра в дверь позвонили.
Рая открыла и охнула. В прихожей стояла невысокая старуха в темном пальто и вязаной шапке, с чемоданом на колесиках, у которого одно колесо было замотано изолентой. От нее пахло вагоном и морозом, хотя на улице был апрель.
Она прошла в комнату, не сняв пальто, села на край кровати и взяла Тонину руку в обе свои. Руки у нее были холодные и красные.
– Ну, здравствуй, – сказала Валя. – Приехала я. Насовсем пока не обещаю, но на первое время хватит.
Тоня смотрела на нее и не могла сказать ни слова. Валя была старая. Это было первое, что она поняла, и от этого стало почему-то легче: значит, они обе.
– Тридцать шесть часов, – сказала Валя. – С двумя пересадками. В Вологде стояли час сорок, я в буфете съела котлету, и теперь мне за нее стыдно. Где у тебя кухня.
Она открыла чемодан прямо на полу. Сверху лежала банка, замотанная в клетчатое полотенце. Варенье было желто-оранжевое, мутноватое, и когда Валя отвернула крышку, по комнате пошел запах, которого в этой квартире не было никогда.
– Ешь, – сказала она и подала ложку. – Пятьдесят семь лет обещаю, дожили.
Она осталась на два месяца.
Первую неделю Тоня стеснялась. Валя стеснение переносила плохо и на четвертый день сказала, что если Тоня еще раз извинится за судно, то она, Валя, соберет чемодан и уедет к своей котлете в Вологду. После этого стало проще.
Коридор был одиннадцать шагов от серванта до входной двери. Валя считала вслух, стоя сзади и держа под локоть, и голос у нее был как у физрука. Первые дни доходили до пятого шага. К концу второй недели до восьмого.
На восьмом Тоня однажды встала и сказала, что не пойдет дальше.
– Пойдешь.
– Не пойду. Отпусти меня.
– Три шага осталось.
– Валя, отпусти.
Она отпустила. Тоня взялась за косяк и стояла, тяжело дыша, и вдруг сказала то, что копилось с самого приезда.
– Уезжай.
Валя молчала.
– Уезжай домой, – повторила Тоня, глядя в стену. – Ты сюда тридцать шесть часов ехала, чтобы меня в туалет водить. У тебя внучки. У тебя дом. Ты мне никто, чтобы это все.
– Кто? – переспросила Валя очень спокойно.
– Ты меня поняла.
Валя обошла ее, села на табуретку в прихожей, на ту самую, которую притащила из кухни, чтобы Тоне было куда сесть на полдороге, и расстегнула кофту. В прихожей было жарко.
– У меня Володи два года как нет, – сказала она. – Квартира сорок восемь метров. Внучки хорошие, звонят по субботам, по восемь минут. Одна в Питере, вторая на бухгалтера учится. Дочь работает по сменам. Я утром встаю, у меня дел на час, а потом день. Я к соседке хожу телевизор смотреть, потому что вдвоем не так громко.
Тоня повернула голову.
– Так что ты мне тут про тридцать шесть часов, – сказала Валя. – Я не подвиг совершила. Я нашла себе куда деться. Мне у тебя хорошо.
Она встала и подставила локоть.
– Три шага.
Тоня прошла три шага.
По вечерам они доставали коробку.
На третий вечер Валя вышла в прихожую и вернулась со своим чемоданом. Из-под белья, с самого дна, она вытащила пачку, перевязанную серой тесемкой, толщиной с кирпич.
– Мои? – сказала Тоня.
– А ты думала, я их выбрасывала?
Раскладывали на кровати по датам, в два ряда. Тонины открытки были однообразные: почтамт, вокзал, памятник, парк культуры, опять почтамт, потому что других в киоске не продавали, и Валя всю жизнь получала один и тот же вид с разными словами на обороте.
Читали вслух по очереди. Валя читала быстро и с выражением, изображая голос, Тоня медленно, поднося открытку близко к глазам.
Смеялись до слез над почерками. У Вали в семидесятые был почерк с завитушками, как у отличницы, и она это отрицала. У Тони буквы к концу открытки всегда мельчали и лезли вверх, потому что она вечно не рассчитывала место.
А потом Валя положила рядом две карточки, март семьдесят восьмого.
На своей она писала: у нас темно до десяти утра, Володя в море, я хожу как во сне, купила красное платье, теперь стыдно.
На Тониной было: Сережа болеет вторую неделю, Николай на смене, я сижу с ним и как будто сама не живу, купила себе туфли не по деньгам, стыдно.
Открытки разошлись по стране в один и тот же день, разминулись где-то в почтовом вагоне и добрались до адресатов через две недели, когда обе уже все равно писали друг другу совсем про другое.
Валя посмотрела на них и ничего не сказала. Тоня тоже.
Так они нашли еще семь пар: восемьдесят шестой, оба про то, что дети чужие стали, девяносто третий, обе про то, что стыдно просить у своих же денег, две тысячи первый, про давление, две тысячи девятый, про то, что вчера впервые уступили место в автобусе.
Пятьдесят с лишним лет они писали друг другу порознь одну и ту же жизнь, и ни разу об этом не догадались, потому что каждая думала, что у другой все иначе.
В мае Тоня дошла до почтового ящика внизу.
Спускались сорок минут, отдыхая на каждой площадке. У ящиков Валя вставила ключ, открыла дверцу и отступила, чтобы Тоня достала сама. В ящике была квитанция за свет и рекламная газета.
Обратно поднимались на лифте, и в лифте Тоня посмотрела на себя в железную стенку и увидела, что стоит прямо.
В конце мая Валя начала собираться. У дочери в июне был отпуск, у внучки защита диплома, а на могиле Володи надо было менять оградку, потому что нижнюю перекладину съела ржавчина, и это откладывали уже второй год.
Собирала она долго, три дня, и все время находила дела: перестирала занавески, отмыла плиту, переставила все банки на кухне так, чтобы Тоне не надо было тянуться на верхнюю полку. Крупу переложила в стеклянные, подписала маркером. Ножи наточила о край подоконника, как их учили в коммуналке.
– Ты мне тут все переставила, – сказала Тоня. – Я теперь ничего не найду.
– Найдешь. Я подписала.
– Я не вижу.
– Так очки пришли уже. Не притворяйся.
На вокзал ехали на такси. Тоня шла по перрону с палкой, медленно, и Валя шла рядом медленно, хотя могла быстрее.
У вагона стояла проводница и торопила. Валя поставила чемодан на асфальт, расстегнула сумку и достала открытку.
Открытка была самодельная, напечатанная в фотоателье на плотной бумаге, с белым полем. На снимке был двор на Заречной: три тополя, детская горка, кирпичная стена с закрашенной надписью и то самое кухонное окно на втором этаже, с форточкой.
– Я в апреле ездила, – сказала Валя. – Пока ты спала днем. Сама снимала, у меня телефон с камерой, внучка научила.
Оборот был чистый. Ни строчки.
– Это тебе, – сказала Валя. – Чтобы было что ждать. Я напишу с дороги.
Она поднялась в тамбур, отдала билет, встала у окна и подняла руку. Поезд тронулся не сразу, минут через пять, и все эти пять минут они смотрели друг на друга через мутное стекло и ничего не говорили, потому что говорить было уже нечего.
Тоня стояла на перроне, пока последний вагон не ушел за поворот и не стало видно рельсы. Потом еще постояла.
Дома она положила открытку на стол под лампу, лицом вверх, и достала из серванта коробку. Открыла. Резинки, стопки, порт, корабли, снег, лед, сошедший к концу мая.
Она не стала убирать новую внутрь. Она поставила ее на подоконник, прислонив к горшку с геранью, лицевой стороной в комнату, а чистым оборотом к окну, где ее было видно с кровати.
Крышка закрылась со вздохом.
Через шесть дней почтальонша позвонила в дверь два раза, и Тоня дошла до нее сама, за девять шагов, потому что теперь ей хватало девяти.