Глава 4

Время будто застыло. Я подняла голову — и его лицо оказалось совсем рядом. Тёмные глаза, глубокие, как морская бездна, всматривались в меня пристально, слишком близко. И только теперь я вдруг заметила — у Вани ведь по-настоящему… гипнотический взгляд. Мысль была нелепая, но навязчивая. Нет, конечно, я знала это и раньше… но сейчас в его взгляде уловила что-то новое, то, чему я ещё не могла дать имени, но это уже поселилось в моей голове.

Его взгляд скользнул по моему лицу и задержался на кудряшке, выбившейся у виска. В глубине зрачков мелькнуло нечто — странно знакомое, будто забытое воспоминание. Всего на одно мгновение. Но этого оказалось достаточно, чтобы сердце дрогнуло и забилось глупо и неровно. Что со мной? Неужели всё дело в маминых вишнёвых пирожках?

Он вдруг резко отпустил мои руки, отступил на шаг и машинально пригладил свой безупречный пиджак, на котором, несомненно, остались следы моих отчаянных пальцев.

— Осторожнее, Мария, — произнёс он ровным, деловым тоном. — Стеклянные стены в кабинете — не единственная опасность. Собери вещи. И… приведи себя в порядок. Встреча с поставщиками через двадцать минут.

Он развернулся и ушёл, даже не оглянувшись. А я пыталась понять, что он сказал, и не могла. Подняла блокнот, выскользнувший из рук. Локти в местах, где сжимали его пальцы, до сих пор пылали, а в голове гулко билось одно-единственное слово: опасность. Что это сейчас было? Отблеск прошлого? Или всего лишь наваждение?

«Функциональная единица» только что в буквальном смысле упала в руки боссу. Великолепное начало карьеры, Соколова. Теперь он наверняка думает, что ты не только обладательница сумки цвета тонущего солнца, но ещё и вестибулярного аппарата медузы.

Я тяжело вздохнула, попыталась усмирить сбившийся пучок (кудри, как назло, восстали с удвоенной силой) и поплелась следом за Ваней, чувствуя, как щёки горят ярче южного солнца.

***

День тянулся так бесконечно, что море за окном начало казаться миражом. После утреннего… инцидента со стеклянной стеной и Ваниными руками я пыталась собраться. И вроде даже получилось.

Совещание с поставщиками прошло: я лихорадочно записывала цены на осьминогов и помидоры черри, делала вид, что понимаю разницу между сортами оливкового масла, и старательно избегала смотреть на Ванины руки. Он был безупречен — холодный, корректный, деловитый. Ни одного лишнего взгляда в мою сторону. Ни единой реплики вне протокола.

Потом — ещё пара встреч. По пути в холл мы столкнулись с администратором, который жарко спорил с сантехником. Тот клялся, что фонтан у входа «просто капризничает». Затем прибежала менеджер — уже не справлялась с представителем фирмы по поставке полотенец. Разгорелась эпическая битва за плотность ворса. Я делала заметки, носила кофе: Ване — эспрессо без сахара, гостям — капучино. На одном, к своему ужасу, я случайно вывела кривое сердечко в пенке.

Иван смотрел на меня предельно официально. Ни малейшего намёка на то, что произошло утром. И слава богу! — убеждала я себя, разбирая почту после обеда. Мамины фантазии про «шанс» и «сердце подскажет» явно ударили мне в голову. Недосып, стресс от перспективы работать на бывшего — вот и вся разгадка. А этот взгляд… Наверняка просто испуг, что сотрудница сейчас разобьёт дорогущую перегородку. Раздражение. Да, определённо раздражение.

К шести вечера я чувствовала себя выжатой. Море за окном манило прохладой, а ноги гудели от непривычных каблуков (спасибо маме и Светке за «солидный образ»).

— На сегодня хватит, Мария, — раздался голос Вани. Он даже не поднял головы от бумаг. — Завтра в десять. Не опаздывай.

— Хорошо, Иван… — отозвалась я тем же ровным, деловым тоном. Собрала персиковую сумку и блокнот.

Я уже почти вышла, когда услышала его голос снова. Совсем другой. Тёплый, неожиданно мягкий. Он говорил по телефону, стоя у огромного окна, за которым закат окрашивал море в золотисто-алые тона.

— …Да, Катюш, понимаю… Нет, не волнуйся, всё под контролем… Завтра расскажу… Обязательно… Ты тоже не задерживайся. Ладно, пока.

Мило. Должно быть, это и есть та самая Практичная Катя. Та, которой «без разницы». Слишком уж мягко для его обычного тона. Я поспешила к выходу, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок ревности. Дура, Соколова! Какая ревность? Ты же сама от него когда-то отказалась!

Я шагнула из прохладного кондиционированного холла в тёплый вечерний воздух, пропитанный морской солью, ароматом сосен и жареной рыбы. Облегчённо вздохнула. Свобода! Сейчас сниму эти дурацкие каблуки и… ой!

Мысль не успела оформиться, когда измученный левый каблук предательски соскользнул с идеально гладкой плитки у самого выхода. Нога подвернулась с мерзким хрустом, будто ломалась ракушка. Мир опрокинулся. Я полетела вперёд — с грацией мешка картошки — сначала на колени, потом на руки. Драгоценная персиковая сумка с размаху шлёпнулась рядом, выплюнув блокнот, пару запасных заколок и недоеденные мамины пирожки, которые я весь день таскала за собой, мучительно думая о Ване.

— А-а-ай! — вырвалось у меня скорее от нелепости и стыда, чем от боли. Хотя боль в щиколотке тут же заявила о себе — резкая, жгучая. Снова упала! Да что же я ходить-то разучилась?

Я сидела на тёплой плитке, потирая ушибленное место, глядя на несчастный каблук и отчаянно пытаясь вдохнуть, чтобы не расплакаться. Вот оно, финальное унижение: выведена из строя собственной глупостью.

И тут на меня упала тень.

— Снова? — его голос прозвучал прямо над моей головой. Сухо, но с лёгкой тенью удивления.

Я не решалась поднять глаза. Вид у меня, наверное, был как у чайки, случайно севшей на нефтяное пятно.

— Я… я просто… — начала было оправдываться, но он даже не стал слушать.

Иван присел на корточки рядом. Безупречные брюки оказались в опасной близости от моей пыльной юбки и размазанного вишнёвого пирожка. Его пальцы осторожно, но уверенно обхватили мою щиколотку. Прикосновение было тёплым, а лицо — сосредоточенным. Он слегка надавил в нескольких местах, и я невольно вскрикнула.

— Опасно? — прошептала я, уже представляя гипс до Нового года и мамино торжествующее: «Вот видишь, доченька, даже ходить не умеешь. Замуж тебе надо!»

— Перелом вряд ли, — спокойно констатировал Ваня, по-прежнему разглядывая не меня, а ногу. — Но растяжение или сильный ушиб точно. Ходить ты сейчас не сможешь. Надо к врачу.

Прежде чем я успела хоть что-то возразить (например, «я посижу, пройдёт» или «вызови такси»), он вдруг легко поднял меня. Вернее, поставил на одну ногу. Я вскрикнула — и от боли, и от неожиданности — и инстинктивно вцепилась в его пиджак.

— Спокойно, — коротко сказал он. Его рука крепко держала меня за талию. — Не дёргайся. Здесь недалеко.

И, не обращая внимания на мои лепетания про «я сама» и «не надо беспокоиться», он почти понёс меня обратно в отель. Мы миновали пару ошарашенных постояльцев и администратора, чей взгляд был смесью любопытства и недоумения.

— Куда? — прошептала я, чувствуя себя полной идиоткой.

— У меня есть резервный номер. На первом этаже, — коротко пояснил он, уверенно направляясь по боковому коридору. — Сейчас проще всего добраться туда и вызвать врача.

Голос его звучал предельно деловито, будто он зачитывал пункт из инструкции «Действия при травме функциональной единицы». Но рука, крепко удерживавшая меня за талию, была тёплой и надёжной. А в глазах, когда он мельком взглянул на моё перекошенное от боли и смущения лицо, промелькнуло что-то… совсем не протокольное. Что-то до боли знакомое — то самое утреннее «гипнотическое» беспокойство.

Или мне опять показалось? Может, это просто свет так упал?..

Я останусь в номере с Ваней. Наедине. Что дальше? Ох… и о чём только думаю…