Глава 2. Тот, кто помнит

Я сидел на каменном полу, прижавшись спиной к драконьему боку, и смотрел в темноту.

Руки дрожали. Не от страха: от того, что сказанное никак не укладывалось в голове, и голова от этого будто ерзала на плечах.

— Люди будут умирать? — переспросил я шепотом. — Какие люди? На смотре войск всегда безопасно. Сам король приезжает, вся знать. Там же полкоролевства охраны.

— Полкоролевства охраны, — повторил дракон, не открывая глаз. — И один маг. Ты знаешь, что в вашем королевском совете засел ученик Черного Круга?

— Черного... чего?

Дракон вздохнул так, что с потолка посыпалась каменная крошка.

— Боги, как же вы тут все запустили. Садись ровно, мальчик, у меня от твоей позы ноет спина, а спина у меня в четыре твоих роста.

Я сел ровно.

— Черный Круг, — сказал Тюфяк, — это трое. Не орден, не братство, не тайное общество с уставом и печатью, а просто трое людей, которые триста лет назад решили, что знают, как надо. Их звали Оррек, Хальв и... — Он запнулся. Впервые за весь вечер он на чем-то запнулся. — И еще одна. Ее имени я тебе не скажу.

— Почему?

— Потому что не знаю, — сказал дракон, и это прозвучало так, будто он признался в чем-то стыдном. — Единственное имя в этом королевстве, которого я не знаю. Я триста лет об этом думаю, и мне до сих пор неприятно.

— И что они сделали?

— Они пытались сжечь Вельдамар дотла, — сказал Тюфяк. — Ваши хроники, если в них еще осталась хоть одна правдивая строка, называют это Годом Пепла. Мы их остановили. Точнее, я остановил. И вот теперь один из их выкормышей сидит в вашем совете, король ему в рот заглядывает, а ты спрашиваешь, какие люди будут умирать.

— А как останавливают троих людей, которые решили, что знают, как надо? — спросил я.

Дракон долго не отвечал.

— Плохо, — сказал он наконец. — Их останавливают плохо, мальчик, вот как. Убить их было нельзя, они к тому времени умели такое, что смерть их не брала. Их можно было только запереть. И заперли.

— Где?

— Далеко, — сказал Тюфяк. — В камне. И дверь заперли так, что открыть ее могу только я, и то если очень постараюсь и очень поглупею. Триста лет я не глупел. Триста лет я лежу тут и не глупею, и, знаешь, это утомительнее, чем кажется со стороны.

У меня пересохло в горле.

— Погоди, — сказал я. — Ты говоришь так, будто сам там был. Триста лет назад.

Тишина. Такая плотная, что я слышал, как в жилах стучит кровь.

— Был, — сказал дракон наконец. — И с тех пор я здесь сижу. В этой норе. Под присмотром.

— Тебя посадили? За то, что ты их остановил?

— За это самое, — сказал Тюфяк. — Короли, что тогда, что сейчас, боятся не врагов внешних. Врагов внешних они любят, врагами внешними удобно объяснять налоги. Они боятся тех, кто однажды уже их спас. Вдруг спасет снова и потребует плату.

Я хотел возразить, но слова застряли.

Оружейник Герман, старик, который двенадцать лет учил меня чистить кольчугу песком, как-то обронил в казарме: «Золотой дракон триста лет не покидал пределов казны. Ни одного боевого вылета. Ни одной разведки. Самая бесполезная тварь в королевстве». Я тогда посмеялся вместе со всеми, потому что смеяться в казарме дешевле, чем спорить. А теперь сидел на монетах и чувствовал себя последним дураком.

— А имя? — спросил я. — Виллард велел узнать твое имя. Ему-то оно зачем?

— А вот это, — сказал Тюфяк, — самый умный вопрос, который мне задавали за три века. Обидно, что задал его мальчишка, от которого пахнет треской.

— Я могу выйти и вернуться, если так приятнее.

Дракон издал звук, который я потом научился узнавать. Это был смех. Со стороны он больше походил на осыпь в каменоломне.

— Сиди, — сказал он. — Про имя расскажу завтра. Сегодня уже светает, а мне надо, чтобы ты успел испугаться в правильном порядке.

— В каком это правильном порядке?

— Сперва то, что случится через три дня. Потом то, из-за чего оно случится. Иначе ты побежишь к королю, а этого делать нельзя.

— Почему нельзя? Если ты знаешь про мага, надо предупредить короля!

— Ансельм, — сказал Тюфяк спокойно, — уже сорок один год сидит на престоле. Он добрый старик, он любит собак и печеные яблоки, и он ни разу за сорок один год не принял ни одного решения, которое до этого не подсказал бы ему кто-нибудь из советников. Ты придешь к нему и скажешь: ваше величество, простите, что не встаю, я тут сплю триста лет, но ваш придворный маг, кажется, собрался вас убить. Меня пустят на сапоги раньше, чем я договорю фразу. А тебя даже пускать не станут, тебя просто вышибут пинком, потому что ты никто.

Он сказал это без злобы, как говорят про погоду. Оттого и стало обидно.

— Тогда что делать? — спросил я.

— А вот это, Эрвин Долль, уже твоя забота. Ты меня получил. Хочешь летать, придумай, как выжить.

Я вскочил на ноги.

В голове билась одна мысль: если он прав, если через три дня на смотре начнется резня, я ничего не смогу сделать. Я никто. Оруженосец без рыцаря, приставленный к дракону, который даже не встает.

— Ты не хочешь мне помочь, — сказал я. — Ты просто доживаешь тут свой век и наплевал на все.

Глаз открылся снова. Золотой, холодный, немигающий.

— Я хочу помочь, — сказал он тихо. — Поэтому я с тобой вообще разговариваю. Поэтому не сожрал тебя в первую же минуту, когда ты начал распинаться про маму и рыбу, а поверь, соблазн был. — Он сделал паузу. — Но подниматься мне нельзя. Если я встану, меня увидят. Если увидят, поймут, что я не просто спящий мешок с золотом. И тогда за мной придут по-настоящему.

— Кто придут?

— Те, кто меня сюда посадил. Или их наследники. Разницы нет.

Я сжал кулаки.

В груди закипала злость. На него, на себя, на весь этот дурацкий замок, где драконы молчат по триста лет, а парни с пристани драят чужие нагрудники и радуются, когда им кидают номер ноль.

— Хорошо, — сказал я. — Допустим, я тебе верю. Допустим, ты прав. Что мне делать на смотре?

Дракон молчал долго. Так долго, что я решил: уснул.

Но потом голос раздался снова, и в нем впервые проскользнуло что-то похожее на человеческую усталость.

— Слушай внимательно и не перебивай, потому что от этого зависит, будешь ли ты жив к вечеру третьего дня. Ты придешь на смотр. Встанешь рядом со мной. И будешь смотреть в оба, но не на меня и не на короля, а на руки мага.

— На руки?

— На руки. Не на лицо. Лицо у него врет с рождения, а руки у людей врать не умеют, они всегда делают то, что человек собирается делать. — Тюфяк помолчал. — Когда он поднимет посох, неважно зачем, для благословения или для вида, ты упадешь на землю и закроешь голову руками. И скажешь всем, что тебе дурно. Сделаешь вид, что лишился чувств. И не встанешь, пока не услышишь крик.

— Какой крик?

— Тот, который возвестит, что я был прав.

По спине пробежал холод.

— А если ты ошибаешься? — спросил я. — Если ничего не случится? Я опозорюсь перед всем королевством. Меня выгонят.

— А если я прав, тебя не выгонят, — спокойно ответил дракон. — Тебя убьют одним из первых, потому что ты стоишь ближе всех к единственному зверю, который ему не подчинится. Выбор, как видишь, небогатый.

Он закрыл глаз.

Сколько я ни пытался его растормошить, он молчал, и только размеренное дыхание вздымало золотую чешую. Один раз он, не открывая глаза, посоветовал мне поспать. Второй раз посоветовал уйти. На третий сказал, что если я еще раз дерну за бирку, он ее съест вместе со мной, и это была первая шутка в моей жизни, от которой мне не было смешно.

Я вышел из казны, когда на улице уже светало.

Ноги не слушались. В голове шумело от бессонной ночи и от того, что за одну ночь мир стал вдвое больше и вчетверо хуже. Я шел по нижнему двору мимо конюшен, мимо казарм, мимо поваров, что уже разводили огонь для завтрака, и от котлов пахло кашей, и эта каша была единственным, что осталось на месте.

За углом оружейной я остановился.

У нижней калитки сокровищницы, той самой, от которой мне дали ключ, стояла телега.

Простая рудничная телега на высоких колесах, запряженная парой битюгов, и колеса у нее были в сером налете, какого не бывает от городской грязи. Такой налет я потом видел много и вблизи. Это каменная пыль.

Возле телеги работали двое.

Они таскали из калитки ящики. Ящики были короткие и, судя по тому, как эти двое приседали, очень тяжелые. Один ящик сорвался с борта, ударился углом о брусчатку и раскрылся.

Из него посыпалось.

Я стоял в двадцати шагах, за углом, и хорошо видел, что именно.

Плоские железные звенья. Не кольчужные, не цепные, не для якоря. Каждое размером с ладонь, с гнездом посередине, и в гнезде что-то тускло темнело, будто туда впаяли кусочек ночи.

Один из грузчиков выругался и стал собирать звенья в подол куртки.

Куртка была стеганая, казенная, с королевским гербом на груди.

Герб был спилен до заклепок.

Я тогда не знал, что это значит. Я узнал через три дня и не забуду до конца жизни. Но и в то утро мне хватило ума понять, что человека, у которого на казенной куртке спилен герб, лучше не окликать и что стоять за углом надо тихо.

Они собрали ящик, увязали его веревкой и полезли на облучок. Второй, тот, что помоложе, оглянулся на калитку и спросил:

— А эти когда?

— Эти под утро в среду, — сказал первый. — Их еще не сосчитали.

Телега тронулась и покатила к задним воротам, к дороге, что уходит на запад, за реку, к черному кряжу, на который в замке никто не смотрит, потому что смотреть там не на что.

А я стоял за углом оружейной и держал в руке холодное железное звено, которое подкатилось мне под самый сапог.

Оно было куда тяжелее, чем полагается такой мелочи, и пахло от него гарью и еще чем-то кислым. И темное в гнезде посередине, если поднести к свету, оказалось не впаянным камешком, а знаком. Резаным. Похожим на паучью сеть.