Глава 2. Свет без обета

Мне связали руки грубой пенькой — узлы вздулись на запястьях, впиваясь в кожу при каждом толчке. Конь подо мной ходил ходуном, я прижимался лбом к гриве, пытаясь удержать равновесие, и считал про себя трещины в собственной памяти. Только что была мокрая ночная трасса, фары встречной фуры, ослепительная вспышка — и вот я здесь. В мире, где пахнет гарью, смертью и чем-то сладковатым, от чего сводит зубы.

— Далеко ещё? — спросил я, не разжимая челюстей.

Сотник Керн ехал рядом, не глядя на меня. Он так и не разрешил снять повязку с виска — кровь запеклась коркой, но сквозь неё всё ещё сочилась тёмная жижа.

— Ты лекарь, — буркнул он. — Сам посчитай. Если мы до темноты не доедем до Красного Яра, то и считать будет некому.

Я промолчал. Считать я умел. Девять лет в реанимации, сотни ночных смен, тысячи остановок сердца. Я привык считать секунды до дефибриллятора, минуты до гипоксии, часы до «скорой помощи». Но здесь счёт был другой. Здесь смерть пахла не спиртом и хлоркой, а пеплом и потом.

Красный Яр оказался тем, что в моём мире назвали бы полевым госпиталем — если бы этот госпиталь разбомбили, а потом достроили из обломков. Землянки, шатры из промасленной парусины, чадящие костры в железных бочках. Люди смотрели на меня волками. Бабы в тёмных платках тащили вёдра с водой, мужики в стёганых куртках точили ножи о бруски — не глядя, на ощупь, будто делали это во сне.

— Выводи, — коротко бросил Керн, спрыгивая с седла.

Меня стащили с коня, больно дёрнув за верёвку. Я приземлился на колени в грязь, и в ту же секунду кто-то срезал пеньку ножом — лезвие скользнуло по коже, оставляя царапину.

— Прости, парень, — хрипло сказал бородатый мужик, пряча нож в голенище. — Велено беречь, но руки чтоб свободные были. Вдруг кому помочь надо.

Я потёр затёкшие запястья, разминая пальцы. Боль отдавала в локти, но я уже сканировал пространство — привычка, въевшаяся в подкорку. Слева на носилках метался парень, перетянутый бинтами. Дышал часто, поверхностно. Справа от костра сидел мужик с оторванной рукой — культя замотана тряпкой, но кровь уже пропитала её насквозь. Дальше, в углу, лежала девочка. Лет двенадцать. Бледная, губы синие, глаза закрыты.

— Она жива ещё? — спросил я, шагнув к ней.

Керн перехватил меня за плечо.

— Не тронь. Это дочь лазутчика. Ожог — Пепел её зацепил. Наши лекари уже отходили её — трижды светом заливали. Бесполезно. Дар не берёт.

— А если не даром? — Я высвободился и опустился на колени рядом с девочкой.

Затылком я чувствовал взгляды. Десятки пар глаз — усталых, недоверчивых, голодных до чуда. Я расстегнул её ворот. Кожа под ключицами была серая, с чёрными прожилками, что тянулись к шее, как корни. Я положил ладони ей на грудь — и мир замер.

Свет хлынул из моих рук сам. Я не звал его — он рванулся наружу, как зверь, которого слишком долго держали в клетке. Золотое сияние залило шатёр, отразилось от мокрой парусины, ударило в глаза собравшимся. Кто-то ахнул. Кто-то попятился, заслоняя лицо рукавом.

Чёрные прожилки на коже девочки вспыхнули, дымясь, и осыпались пеплом. Она дёрнулась, выгнулась дугой — и задышала. Ровно, глубоко, с хрипом, но живым, настоящим хрипом. Веки дрогнули, и она открыла глаза — мутные, непонимающие, но живые.

— Мама… — прошептала она.

Я убрал руки. Ладони горели — не снаружи, изнутри, будто по венам пустили расплавленное стекло. Я поднялся, пошатнувшись, и упёрся спиной в столб шатра.

Тишина длилась секунду. А потом Керн шагнул ко мне — и вдруг, впервые за весь день, не схватил, не дёрнул, не приказал. Он снял шапку.

— Ты кто такой? — спросил он тихо, и в голосе его не было ни угрозы, ни подозрения. Только усталое, выжженное изумление. — Ты не лекарь. Лекари так не умеют. Они клятвой связаны, у них свет — ровный, как масло в лампе. А у тебя… — Он покачал головой. — У тебя свет живой. Злой. Как пламя.

Я хотел ответить, что я вообще-то «врач скорой помощи», но вместо этого сказал:

— Я просто лекарь. Из другого места.

— Из другого мира, — поправил меня Керн. — Не ври. Я чую чужую кровь за версту.

Он надел шапку, помолчал и добавил совсем другим тоном — сухим, деловитым:

— Через час прибудет смотрение. Верховный лекарь гарнизона. Если он узнает, что ты работаешь без обета… — Керн провёл ребром ладони по горлу. — Понял?

Керн усмехнулся. Усмешка вышла кривой, невесёлой, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на азарт.

— Я ничего не видел. Я просто привёз раненого лекаря, который от усталости валится с ног. — Он хлопнул меня по плечу, и от этого хлопка у меня подкосились колени. — Иди вон в тот шатёр. Поспи. Завтра будет долгий день — если, конечно, мы доживём до завтра.

Я побрёл к шатру, но не успел сделать и трёх шагов, как снаружи донёсся дробный стук копыт. Кто-то въезжал в лагерь — быстро, не сбавляя хода. Керн выругался сквозь зубы, развернулся и замер.

Всадник осадил коня у самого костра. Высокий, сухой, в длинном тёмном плаще, из-под которого виднелась белая одежда. Лицо — кости да кожа, глаза глубоко запавшие, но острые, как два шила. Он спрыгнул на землю, даже не взглянув на поводья — конь замер, будто приклеенный.

— Сотник Керн, — сказал всадник голосом, от которого у меня мурашки побежали по спине. — Мне доложили, что в лагерь привезли странного лекаря. Работает без знака, без посоха, свет — золотой. — Он обернулся и впился взглядом прямо в меня. — Это правда?

Керн шагнул вперёд, загораживая меня плечом.

— Господин смотретель…

— Заткнись, сотник. — Смотретель подошёл ко мне вплотную. От него пахло ладаном, сухой травой и ещё чем-то холодным, могильным. — Покажи руки.

Я не двинулся. Он ждал. Тишина стала плотной, как вода.

— Покажи руки, — повторил он. — Или я их отрублю и осмотрю сам.