Глава 3. Десятая читательница

Я не видела своего лица, но знала, что оно такое же серое, как у Северьяна минуту назад. Потому что то, что держало меня за горло, не было человеком. Не было даже тварью из ночного кошмара — это был сам кошмар, слепленный из дыма и голода. Чёрная воронка там, где полагалось быть лицу, пульсировала, втягивая воздух, и я чувствовала, как из меня вытягивается тепло.

— Отпусти её, — раздалось сбоку.

Гниль дёрнулась. Буквально — всем своим бесформенным телом дёрнулась на голос, и хватка на миг ослабла. Я рванулась, вдохнула — и воздух обжёг лёгкие, пахнущий гарью и старой бумагой.

— Северьян, — выдохнула я.

Он стоял в двух шагах от нас. В руке у него была книга — та самая, что светилась маминым почерком. Она горела. Не огнём — светом, ярким, режущим глаза, и этот свет разрезал тьму, как нож. Дым перед ним расступался, шипел и сворачивался в кольца.

— Положи её на место, — тихо сказал Северьян, обращаясь к Гнили. — Ты не имеешь права забирать читателя, пока книга не дописана. Таков закон.

— Закон, — проскрежетала Гниль, и из чёрной воронки вырвался смех, похожий на кашель. — Ты говоришь мне о законе, смотрящий? Тот, кто сам нарушил его, когда пустил сюда девятую? Ты привёл мне её, Северьян. Привёл на блюдечке, с руками и ногами, с чистыми страницами в голове. Я сожрала её не потому, что имела право. Я сожрала её, потому что ты мне её отдал.

Северьян побелел. Я видела, как дрогнула его рука, сжимающая книгу. Свет на миг потускнел, и дым рванулся вперёд, но Северьян вскинул книгу выше, и тьма отступила.

— Это неправда, — сказал он, но голос его дрожал. — Я не знал. Я думал, она справится. Все справлялись до неё.

— Все? — Гниль повернула ко мне свою воронку, и я почувствовала, как она сканирует меня, читает, переворачивает мои мысли, как страницы. — Все восьмеро сгинули в моей утробе. Каждый думал, что он — тот самый. Каждый ошибался. И ты, девочка, — не исключение.

— Я не девочка, — выдохнула я, собрав остатки злости. — И я не сяду писать твою долбаную книгу. Ты маму мою сожрала — подавись.

Тишина повисла такая плотная, что я услышала, как где-то далеко капает вода. Кап. Кап. Кап. Гниль замерла. Даже дым перестал шевелиться.

— Маму? — переспросила она. И вдруг расхохоталась — громко, надсадно, так, что стеллажи вокруг завибрировали. — Ты думаешь, я сожрала твою мать? Дитя. Твоя мать жива.

Я перестала дышать.

— Врёшь, — прошептала я.

— Она здесь, — прошелестела Гниль, и дым перед ней разошёлся, обнажая что-то в глубине прохода. — Всё двенадцать лет она здесь. Пишет. Строчка за строчкой, страница за страницей. Я не могу её сожрать — она слишком сильна. Она не дописывает книгу нарочно, чтобы не дать мне закончить. Чтобы я не выбралась отсюда. Она держит меня на привязи своей кровью, своими чернилами, своей проклятой преданностью этой истории.

За спиной Гнили, в полумраке, я увидела стол. Обычный деревянный стол, заваленный бумагами. И за ним — фигуру. Женскую фигуру, склонённую над рукописью. Худые плечи, спутанные тёмные волосы с первой сединой, тонкая рука, сжимающая перьевую ручку.

Она подняла голову.

Я узнала эти глаза. Я смотрела в них каждое утро в зеркале. Серые, чуть раскосые, с тёмными кругами от недосыпа — мои глаза. Её глаза.

— Ника? — голос у мамы был хриплый, сорванный, будто она не говорила годами. — Ника, доченька, не смотри на меня. Беги. Беги отсюда, пока она не забрала и тебя.

— Мама, — я рванулась вперёд, забыв обо всём. Забыв о дыме, о Гнили, о Северьяне. Я побежала к ней — и в ту же секунду пол подо мной провалился.

Доски разошлись, и я рухнула вниз, в пустоту. Книга Северьяна полетела следом, свет её заметался по стенам колодца, выхватывая кирпичную кладку, ржавые скобы, чьи-то кости на дне.

Я упала на что-то мягкое. Закашлялась. Подо мной были книги — старые, рассыпающиеся в труху, они приняли удар на себя. Я перевернулась на спину и посмотрела вверх.

Там, в прямоугольнике света, стояла Гниль. Она больше не скрывалась — вся её огромная, бесформенная туша нависала над провалом, заслоняя небо. Рядом с ней маячил силуэт Северьяна. И мамин силуэт — она поднялась из-за стола и теперь смотрела вниз, на меня.

— Ты убила её! — закричала мама. Это было не обвинение — это был вой.

— Я всего лишь ускорила неизбежное, — ответила Гниль. — Она упадёт на последнюю страницу. И допишет книгу. Кровью.

Я села, пошатываясь, и огляделась. Я была в круглом помещении, похожем на дно колодца. Стены — стеллажи, уходящие вверх, к далёкому выходу. Книги на них светились каждая по-своему: одни мягко, как ночники, другие — пульсируя, третьи — тускло, почти угасая. В центре комнаты стоял пюпитр. А на нём лежала раскрытая книга с чистыми страницами. Последняя страница была девственно бела, и на ней не было ни единой буквы.

Только внизу, мелким, дрожащим почерком, было выведено одно слово:

«Допиши».

И я узнала этот почерк. Это был мой почерк.