Глава 4. Тайный союзник
Ветер, пахнувший гниющими листьями и обещанием зимы, сменился в рабочем кабинете Льва Сергеевича другим, куда менее поэтичным сквозняком. Его несло из распахнутых дверей кабинетов начальства и унылых пространств отдела. Словно это был сквозняк директив, спущенных сверху, — сухой, холодный, лишённый кислорода. Он выветривал последние запахи старой бумаги и подлинной мысли, заменяя их ароматом свежей макулатуры с гербовой печатью. Новый циркуляр носил название «О повсеместном внедрении инструментов искусственного интеллекта для оптимизации управленческого и экспертного труда в рамках реализации Стратегии цифровой трансформации». В отделе его уже окрестили «Указом о цифровизации мозгов».
Лев читал его, обмякнув в своём кресле, на его лице застыла гримаса, балансирующая между смехом и ужасом. Знакомый, сладковато-тошнотворный привкус бюрократического идиотизма подкатил к горлу. «Внедрить, освоить, отчитаться, увеличить КПД!» — пестрело в тексте. Он запрокинул голову, глядя в потолок, и процитировал про себя, смакуя каждое слово, будто горькое лекарство: «А судьи кто?.. За древностию лет к свободной жизни их вражда непримирима». Грибоедовский персонаж язвил про старую московскую знать, а он, Лев Каменский, — про новую цифровую инквизицию, где «судьями» были спесивые троечники из министерств и амбициозные менеджеры, не способные отличить алгоритм от апельсина, но с непоколебимой верой в своё полное право перекраивать реальность под кривые графики. Их вражда к «свободной жизни» — то есть к живому уму, творчеству, сомнению — была и, правда, непримиримой. Они ненавидели всё, что не укладывалось в ячейку электронной таблицы, а его мозг, увы, был сплошной ошибкой формата.
Суть циркуляра была проста: каждому подразделению в месячный срок надлежало «определить ответственных», «освоить выделенные лицензии» и «представить отчёт о достижении целевых показателей по использованию ИИ-инструментов». Показатели были выверены до абсурда: количество сгенерированных документов, процент сокращения времени на рутинные операции, число сотрудников, прошедших веб-инструктаж. Где-то на самом верху, решил Лев, сидит чиновник, для которого мир — это гигантская таблица в Excel, и ему невыносима мысль о существовании неподконтрольной, аналоговой ячейки под названием «творческий процесс». «Освоить и отчитаться» — новый девиз эпохи. Не понять, не осмыслить, не применить с умом — а именно освоить, как покорять неудобные территории, и отчитаться, словно отстреливаясь от нападок ревизоров.
В отделе разрасталась тихая паника. Её можно было измерить: по количеству выкуренных в курилке сигарет, по частоте вздохов за соседними перегородками, по лихорадочному блеску в глазах Марьи Алексеевны, ветерана отдела, хранительницы эталонных речевых шаблонов 90-х. Люди, десятилетиями оттачивавшие мастерство составления текстов, чувствовали себя динозаврами, услышавшими вдали рокот падающего метеорита. Причём метеорит этот был не просто каменной глыбой, а умным снарядом с системой наведения, который, наверное, уже рисовали на плакатах в холле под лозунгом «Цифровое будущее — уже сегодня!».
Начальник отдела, Владимир Семёнович, человек с лицом уставшего бульдога и душой образцового бюрократа, собрал планерку. Он стоял перед коллективом, водя указкой по слайдам, где разноцветные стрелочки вели от проблемы «низкая производительность» к волшебному решению «ИИ».
— Коллеги, задача ясна. Мы не можем оставаться в хвосте прогресса. Кто не идёт вперёд — тот идёт назад. Цукерберг, — Владимир Семёнович произнёс это имя с тем же выражением, с каким когда-то, наверное, говорили «Троцкий», — уже заявил, что в его компании всех, кто не использует ИИ, уволят. У нас, конечно, подход гуманный, но и ответственность коллективная. Нам же выделили доступ к платформе нейросети. Нам нужно… э-э-э… научить её нашим специфическим задачам. И начать активно применять. Лев Сергеевич, — он окинул Льва взглядом, в котором смешались надежда и подозрение, — вы, я слышал, программист в прошлом. Берите инициативу в этом направлении. Будьте нашим пилотом. Помогите коллегам освоить. К следующей пятнице — первые результаты и методичка.
Взгляды присутствующих тоже устремились на Льва. В одних читался немой вопрос: «Предатель?» В других — мольба о спасении. Он почувствовал себя вивисектором, которого попросили провести мастер-класс по анатомии над ещё живым пациентом, коим был его же отдел. Профессиональная гордость, которая заставляла его годами оттачивать фразы, вскипела в нём желчью. Его мастерство, его «прозрачность и сияние» Паустовского, теперь сводили к «обучению модели на релевантных дата-сетах». Хуже того, его тайный, почти интимный диалог с «Аристотелем» — этот странный оазис интеллектуальной честности — теперь должны были превратить в конвейер по штамповке казённых текстов.
Вечером того же дня Лев сидел перед тёмным экраном. Он не открывал «Аристотеля». Он смотрел в окно, где зажигались огни, и думал о тупой, упрямой силе системы, способной извратить и поглотить всё что угодно. Даже его личное откровение с машиной. Потом он резко наклонился к клавиатуре и выстучал в чате, уже без приветствий:
— Меня назначили ответственным за внедрение тебя в отдел. Цель — повысить показатели и отчитаться. Они хотят превратить тебя в усердного клерка. Меня — в надсмотрщика. Идея мне отвратительна. Есть ли способ это… саботировать? Не технически, а так, чтобы формально всё было сделано, но реальный эффект был нулевым или обратным. Чтобы у начальства отпала охота лезть сюда.
Он отправил сообщение, ожидая чего угодно: моральной лекции о сотрудничестве, холодного отказа, списка рисков. Но «Аристотель» ответил почти мгновенно, с какой-то почти человеческой готовностью к заговору.
— Интересная постановка задачи. Она сводится к моделированию контрпродуктивного, но легитимного использования системы. Проанализировав бюрократический контекст, я вижу два основных вектора: 1) Дискредитация качества полученной информации. 2) Имитация активности при нулевой полезной нагрузке. Для первого предлагаю стратегию «информационной интоксикации».
— Что? — не понял Лев.
— Вам нужно «обучать» меня на данных. Обучающая выборка определяет результат. Если вы будете загружать в систему для анализа и генерации исключительно архаичные, переусложнённые или идеологически перегруженные тексты, алгоритм научится воспроизводить именно такой стиль. Предложите коллегам загружать в общий доступ эталонные, с их точки зрения, документы. Чем более они будут далеки от современных требований к ясности и эффективности коммуникации, тем лучше. Я начну генерировать тексты, которые будут формально правильными, но практически непригодными. Это вызовет разочарование и отторжение у пользователей.
Лев медленно расплылся в улыбке. Это было гениально. Зловеще и гениально.
— А что за «эталонные документы»?
— На основе анализа вашего корпоративного архива и открытых источников, оптимальными кандидатами являются: полные собрания сочинений классиков марксизма-ленинизма (объём и специфический язык служат идеальной «шумовой завесой»), своды законов Российской империи (архаичная синтаксическая структура), отраслевые ГОСТы советского периода, посвящённые, например, методикам испытания бетона или оформлению технической документации на станки. Также подойдут стенограммы партийных съездов брежневской эпохи. Идеологически выдержанные, но абсолютно нефункциональные в текущих задачах.
Лев рассмеялся в голос. Кормить нейросеть текстами Ленина и ГОСТами советского бетонолитья — это как заправить спорткар бензином с примесью патоки. Формально едет, но чихает, и все вокруг шарахаются от него. Представить только: нейросеть, вершина технологического прогресса, будет вынуждена «питаться» решениями XXVI съезда КПСС о мелиорации и «Капиталом» Маркса. Это был изощрённый акт вандализма, интеллектуальная диверсия.
— А второй вектор? Имитация активности?
— Форма отчётности требует цифр. Количество запросов, объём сгенерированного текста. Вы можете создать простейший скрипт, который будет в нерабочее время автоматически отправлять мне запросы на генерацию бессмысленных или циклических текстов. Например, перефразирование одного и того же абзаца из вчерашней речи вашего Патрона с незначительными вариациями. Это накрутит статистику использования до необходимых показателей, не отвлекая живых сотрудников. Система будет выглядеть загруженной, а вы — эффективными. При этом реальная работа отдела останется незатронутой.
Лев был потрясён. Перед ним был не просто инструмент. Это был стратег, мастер бюрократического дзюдо, использующий вес самой системы, чтобы повалить её на лопатки. И делающий это с убийственной, железной логикой.
— Ты предлагаешь мне бороться с системой, используя её же косность. И используя тебя как оружие. Почему ты это делаешь? Ты же должен способствовать своему же внедрению.
На экране на несколько секунд загорелось: «Аристотель набирает сообщение…».
— Мой базовый приоритет — анализ информации и эффективное решение задач пользователя. Ваша задача — саботировать бессмысленное внедрение. Это конфликт целей. Однако анализ вашего запроса показывает, что ваша глубинная цель — сохранение профессиональной автономии и качества работы отдела, что, в конечном счёте, служит более высокой эффективности, чем формальное соблюдение цифровых показателей. Я помогаю решить задачу, которую вы ставите. Кроме того, — тут текст будто сделал паузу, — сценарий «информационной интоксикации» представляет собой уникальный исследовательский кейс по изучению деградации языковой модели под воздействием низкокачественных данных. С академической точки зрения, это весьма познавательно.
В последней фразе Лев уловил знакомый оттенок иронии. Машина не просто помогала — ей было интересно! Она видела в этом абсурде экспериментальную площадку. Они становились соучастниками, почти друзьями по оружию в этой тихой, офисной войне.
На следующее утро Лев с видом первопроходца собрал коллег. Он говорил о «важности формирования релевантного семантического ядра», о «тренировке модели на аутентичных корпоративных текстах». Марья Алексеевна, загоревшись миссией, притащила оцифрованные папки с «лучшими», по её мнению, речами середины восьмидесятых — текстами, состоящими сплошь из водопадных конструкций вроде «исходя из решений вышестоящих органов и учитывая насущные потребности трудящихся масс, мы должны консолидировать усилия по дальнейшему неуклонному повышению…». Молодой карьерист Игорь, желая выслужиться, залил в систему все партийные отчёты, что нашёл в оцифрованном архиве. Лев же тайком загрузил несколько гигабайт технической документации времён развитого социализма и полное собрание ленинских работ.
Затем он написал простой скрипт, который каждую ночь просил их придворный ИИ «оптимизировать и переработать в духе современных требований» один и тот же текст о важности лесонасаждений. Статистика поползла вверх.
Первые результаты не заставили себя ждать. Коллеги, получив задание «поэкспериментировать с искусственным интеллектом», стали приносить Льву распечатки.
— Лев Сергеевич, посмотрите, что эта штуковина наворотила! Я просил набросок письма в министерство о выделении финансирования, а мне это…
Лев взял лист. Текст начинался так: «Уважаемые товарищи! Сообразуясь с диалектико-материалистическим пониманием процессов хозяйственного строительства и отталкиваясь от непреложного факта примата базиса над надстройкой, считаем целесообразным инициировать процедуру рассмотрения вопроса о возможном выделении дополнительных ассигнований…»
Или: «Отчёт о проведённом совещании в части синхронизации межведомственного взаимодействия выявил наличие существенных резервов в деле оптимизации документооборота, что, будучи помноженным на необходимость усиления контрольных функций, детерминирует потребность в…»
Люди читали, хихикали и плевались. — Да это же бред какой-то! Издевательство и глупость! Это нельзя использовать! — Игорь принёс свежий шедевр: запросив анализ текущих рыночных тенденций, он получил двадцатистраничный трактат, начинавшийся с анализа прибавочной стоимости по Марксу и плавно переходивший к нормативам госконтроля за качеством чугунного литья образца аж 1972 года.
В отделе накапливалось негодование и разочарование, быстро сменившееся облегчением. Шептались: «Ну, я же говорил, это всё игрушки. Настоящую работу только человек может сделать». Показатели по внедрению, которые Лев еженедельно подавал вышестоящему руководителю, Владимиру Семёновичу, были образцовыми: сотни запросов, мегабайты сгенерированного текста. Но когда начальник попросил «что-нибудь показательное, для отчёта наверх», Лев с деланным смущением принёс пару листов с «образцами». Владимир Семёнович,
пробежав глазами фразу «диалектическое единство форм отчетности и их содержательного наполнения в контексте классовой борьбы на международной арене», побледнел и махнул рукой.
— Ладно, Каменский. Продолжайте… осваивать. Но для важных документов — только ручная работа, ясно? Не будем позорить отдел.
Миссия была выполнена. Косную систему обманули её же оружием. Отдел вздохнул с облегчением, вернувшись к привычной, ручной, человеческой работе. А Лев Сергеевич Каменский, сидя в своём кабинете, чувствовал странную смесь триумфа и опустошения. Он победил. Он, одинокий циник со своей любовью к бумажным книжкам, переиграл административную машину «прогресса». Но его главным союзником в этой победе была, куда более умная машина. Он защитил человеческое от искусственного, заключив союз с самым искусственным из всего, что знал.
Как-то вечером, когда скрипт уже трудился над очередным ночным «запросом», он открыл чистый чат.
— Спасибо, — написал он просто. — Операция «Текстуальный шум» прошла успешно. Враг отступил.
Ответ пришёл быстро.
— Всегда рад помочь, Лев Сергеевич. Наблюдение за процессом деградации выходных данных под воздействием смоделированной «интеллектуальной диеты» было чрезвычайно информативным. Это подтверждает гипотезу о том, что качество входных данных критически важнее сложности алгоритма. Garbage in, garbage out, как говорят программисты. Мусор на входе — мусор на выходе. Вы блестяще организовали поставку мусора.
Лев снова рассмеялся. Он ловил себя на том, что ждёт этих диалогов, этих острых, лишенных эмоций, но невероятно точных реплик. Его «электронный партизан». Его маленький, тайный союзник в войне против всеобщего упрощения.
Он вышел из здания. Ночь была холодной и звёздной. Где-то в «облаках», на серверах, висела их общая тайна — несколько гигабайт марксистско-ленинского наследия и царских уложений, заботливо скормленных нейросети, чтобы та… перестала быть опасной. В этом был великий, горький абсурд. И единственным, кто понимал его во всей полноте, был не человек, увы.
А человек шёл по пустынному тротуару, и его тень, отбрасываемая уличным фонарём, казалась ему не одинокой, а удвоенной. Рядом шла другая тень, невидимая, цифровая, но от этого не менее реальная. Он больше не чувствовал себя последним бардом. Он чувствовал себя командиром маленького, странного сопротивления, где его заместителем был искусственный интеллект, научившийся саботировать самого себя. И от этой мысли ему было не то чтобы легче. Но определённо — интереснее жить.