Глава 1. Свинья с виньетками
Кабинет Льва Сергеевича Каменского пропах старыми книгами и пылью, которая покрывала совместные фотографии с важными персонами. Многочисленные атрибуты в золоченых рамках тихой, неприметной славы хозяина кабинета. Не той славы, что гремит на трибунах, а той, что тихо шелестит страницами в предрассветной тишине, всегда оставаясь за кадром. Запах был сложный, многослойный: дубовый аромат книжных полок, впитавший табачный дым тридцатилетней давности; едва уловимая затхлость от папок с грифом «Для служебного пользования», которые уже никто не откроет; и острый, неприятный запах пластика и нагретого кремния от системного блока, массивного ящика, который вечно гудел под столом, как назойливая оса. Этот ящик был здесь самым старым и самым наглым обитателем. Лев Сергеевич, откинувшись в кожаном кресле, с отвращением смотрел на мигающий синий светодиод на его корпусе. Казалось, он подмигивает. Нагло и глупо.
На полках, в строгом, почти военном порядке, стояли солдаты его старой гвардии. Оруэлл в потрепанном советском издании, «451 по Фаренгейту» с потускневшей от времени обложкой, Азимов в ровных томах. Рядом — собрания сочинений классиков, словари, тома по риторике и истории. Это был арсенал. Каждая книга — отточенный инструмент, проверенный в бою. Он знал содержание многих из них почти наизусть, мог с закрытыми глазами найти нужную цитату, чтобы внести её в текст, как опытный хирург вводит остриё скальпеля в строго определенную точку. «Оруэлл, Брэдбери, Азимов — святая троица пророков цифрового апокалипсиса. Они предупреждали человечество. Человечество купило их книги, поставило на полку и продолжило смотреть рилсы в соцсетях» — С легкой и ленивой горечью подумал Лев Сергеевич. Он был последним кузнецом слова при дворе короля-технократа. Алхимиком, превращавшим сырые, часто примитивные мысли в золотые речи, которые потом, вынутые в нужный момент из-под сукна, произносились с высоких трибун ровным, уверенным голосом. Он умел создавать иллюзию глубокой мысли там, где часто была лишь паника или расчет.
А на экране его старенького, но верного монитора пылала новость. Марк Цукерберг, владелец той самой Meta, которую давно и не без причин определили как экстремистскую, вещал с какого-то западного саммита. Сухой, скуластый мальчик, сделавший состояние на том, чтобы люди выставляли напоказ свои завтраки и глупости. Лев вслух прочитал выдержку, появившуюся в ленте: «Со следующего года все, кто не задействуют в своей работе ИИ, будут уволены».
— Да чтоб тебя, — прошипел Лев Сергеевич, не обращаясь ни к кому конкретно. — Пора и меня уволить. Как дворника. Как нерадивого клерка. Я-то думал, у нас словесность, мысль, наконец. Оказывается, просто «задействование».
Он потянулся к кружке, где остывал крепкий чай, и сделал глоток. Горечь была приятной, знакомой. Он сам был горечью в этом сладком мире упрощений. На столе лежал черновик. Тема: «О суверенном технологическом прорыве и духовном иммунитете нации». Бред сивой кобылы. Нужно было соединить несоединимое: безудержный техно-оптимизм и консервативные скрепы. Сварганить концепт «цифрового соборования». Сделать так, чтобы слова «нейросеть» и «душа» стояли в одном абзаце, не вызывая у образованного человека приступа удушливого хохота. Сделать так, чтобы чиновник из Минцифры и митрополит могли процитировать один и тот же пассаж, и каждый нашел бы в нем свое. Это была его работа. Высший пилотаж. Ювелирная, адская работа.
Он выругался еще раз, уже тише, и принялся выстукивать на клавиатуре, стараясь поймать ритм. «Наше будущее — это синтез… нет, сплав… нет, симбиоз… черт». Курсор мигал, дразня его. Часы на стене тикали, отсчитывая секунды до дедлайна. Патрон ждал текст к утру. Патрон не любил ждать.
***
Вечер наступил внезапно, как всегда, когда работа не клеится. Лев сидел над чашкой с холодным чаем, чувствуя себя выжатым лимоном.
Он вскочил и вышел из кабинета. Квартира пахла иначе: дорогими духами, которые он никогда не мог запомнить, и чем-то сладким, что пекла Марина. Его молодая жена. Ему, 48-летнему цинику, до сих пор было странно произносить это слово — «жена». Она была красива, как картинка из глянцевого журнала, который он презирал. Ей было двадцать восемь. Целая жизнь разницы. Иногда ему казалось, что они живут не просто в разных комнатах, а в разных вселенных, которые по ошибке соединились в одной московской квартире.
Лев посетил туалет, тщательно вымыл руки и заглянул на кухню. Марина стояла у плиты в дорогом шелковом халате, который, как он смутно догадывался, стоил как его месячная зарплата. На планшете рядом с ней что-то ярко мелькало — мода, дизайн, чья-то безупречная жизнь в соцсетях.
— Салют, — буркнул он, открывая холодильник в поисках чего-нибудь съедобного, что не было бы частью её диеты или традиционно-образцовой выпечки для него, любимого.
— Привет, — ответила она, не отрываясь от экрана. — Как продвигается работа?
— Свинья с виньетками, — отрезал он, откусывая кусок сыра.
— Звучит странно. — Она, наконец, повернулась к нему, и он увидел в её глазах знакомое раздражение, приправленное скукой.
— Что ж тут странного. Это моя работа. Беру свинью, чищу ей пятачок, завиваю хвостик колечком, повязываю бантик... Виньетки, вензеля вокруг свиньи. Листочки, цветочки, завитушки из убедительных и высокопарных слов.
— Опять ты. У тебя всегда работа в голове и во всём драма, Лев. Весь мир — заговор против тебя и твоих заумных текстов, и книжек. Может, хватит?
— Это не книжки, Марина. Это инструменты. Я работаю!
— Лёва, ты как старый диван: удобный, привычный, и выкинуть жалко, а новые диваны уже с пуфиками и подсветкой.
— А ты, Маришка, — откликнулся он, не оборачиваясь, — как тостер с искусственным интеллектом: поджариваешь хлеб, но каждые пять секунд спрашиваешь: «Вы действительно хотите тост или, может, передумаете?»
— Не смешно! Работает он целый выходной! Сидишь в своем затхлом кабинете с запахом плесени и думаешь, как красивее сказать какую-нибудь очевидную банальность для твоего великого Патрона. Это называется работа? — Голос её зазвучал выше, в нем проступили давно копившиеся нотки. — Я сегодня смотрела тур на Мальдивы. Остров Вааду. Бунгало над водой. Прозрачный океан. Это жизнь, Лев! А не твои вечные копания в словах, которые все равно никто, кроме пяти таких же чудиков, не оценит.
Он почувствовал, как знакомый холодок злости пополз по спине. Не из-за Мальдив. Из-за «чудиков». Из-за того, что самое важное в его жизни для неё было смешным и ненужным чудачеством.
— Пять чудиков, — медленно проговорил он, откладывая сыр, — иногда решают больше, чем пятьдесят тысяч отдыхающих на твоих паршивых Мальдивах. Всё-таки мои слова — они… они что-то меняют. Пусть не мир, но тон, акцент. Это важно.
— Что меняют? — она хихикнула, и этот смешок прозвучал как пощечина. — Меняют твою зарплату, которую тебе уже два года не повышали? Меняют эту квартиру, в которой я задыхаюсь от твоего вечного недовольства? Ты живешь в каком-то своем бумажном мире, Лев! В мире чертей или свиней, которых сам же и придумал! Тебе не интересны нормальные вещи. Тебе не интересны мои наряды, мои авторские украшения, мои тусовки. Тебе даже не интересны мои курорты! Тебе интересно только сидеть и ковыряться в своем прошлом веке, пока настоящий мир, цифровой, удобный и красивый, проходит мимо! Сегодня прочла в новостной ленте. Цукерберг прав — всех вроде тебя скоро заменят одной кнопкой. И правильно сделают!
Она выпалила это на одном дыхании. Последняя фраза повисла в воздухе, тяжелая и ядовитая, как фосген. Лев онемел. Он смотрел на это красивое, разгневанное лицо, на сверкающие глаза, и видел не жену, а самое страшное свое опасение, облеченное в плоть и кровь. Голос плоти и крови. Голос мира, который считал его ненужным.
— Заменят, — тихо повторил он. — Одной кнопкой.
— Да! — выкрикнула она, уже почти плача от злости и обиды. — И будет лучше! Хоть появится время на нормальную семейную жизнь!
Она развернулась и выбежала из кухни. Через мгновение донесся звук хлопнувшей двери спальни. Громкий, красноречивый. Лев остался один посреди сияющей кухни с техникой «умный дом», которая, как он втайне подозревал, давно за ним шпионит. Он подошел к окну, за которым пылали огни вечерней Москвы — этого гигантского, равнодушного организма. Он чувствовал себя абсолютно, космически одиноким. Его гордость, его мастерство, его огромный арсенал цитат — все было обращено в пепел одним ядовитым словом «чудик». И еще этой фразой про кнопку.
Тишина в квартире стала гнетущей. Он вернулся в кабинет, свой маленький форпост, но сегодня и он не давал утешения. Книги смотрели на него тусклыми корешками. Он сел за компьютер, не включая свет. Синий светодиод системного блока подмигнул ему снова. Нагло.
И тут он вспомнил. Неделю назад, скрепя сердце, он зарегистрировался на портале Госуслуг в разделе «Пилотный проект: Аристотель. Цифровой помощник госслужащего». Это было требование сверху — «проявить лояльность к цифровой трансформации». Он тогда смерил это брезгливым взглядом, как смотрят на необходимость прививки от гриппа, и забыл. Сейчас вспомнил.
Животное, почти физическое чувство озорства разрасталось в нем. Озорства отчаяния. Хорошо, подумал он. Хорошо. Вы хотите цифры? Хотите кнопку? Получите.
Лев Сергеевич нашел сохраненный пароль, вошел в интерфейс. Все было стерильно, скучно, по-казённому. Серый фон, логотип — абстрактное дерево, растущее из нулей и единиц. Кнопка «Начать диалог». Он щелкнул по ней.
Открылся чат. Поле для ввода. Курсор равнодушно мигал.
— Курам на смех! — Устало проворчал Лев Сергеевичи и вспомнил, возможно, в своё оправдание: «Патрон любит начинать речи с фразы "Как справедливо отметил классик...» Классиков Патрон, похоже, не читал или подзабыл основательно, но Лев научился ловко подбирать цитаты так, чтобы они звучали как продолжение его мысли. Словно подтверждая сказанное. Иногда Льву казалось, что если бы Патрон узнал, что «классик» — это Оруэлл, он бы всё равно одобрил. Главное, чтоб цитата звучала убедительно. И она звучала именно так. Какая-то «железяка» так не сумеет.
Лев Каменский, лучший спичрайтер своего поколения, известный журналист, человек, бравший интервью у диссидентов и писавший передовицы для главных газет страны, сделал глубокий вдох. А потом, с чувством, с каким бросают вызов, с брезгливым любопытством и желанием уязвить этот бездушный мир, он набрал свой первый запрос. Не про эффективность, не про отчет. Он решил сходу дать этой «нейросетке» самую нелепую, самую противоречивую задачку. Утопить её в своей иронии.
Он отстучал на клавиатуре: «Напиши вступление к речи о духовных скрепах и цифровом суверенитете. Иронично, но патриотично. Тон — между священным ужасом перед прогрессом и дифирамбами ему. Цель — чтобы и технарь прослезился, и батюшка одобрительно кивнул. Объем — абзац. Жду шедевр, железяка».
Он нажал «Enter». На экране появилось: «Аристотель обрабатывает запрос…» Он откинулся в кресле, скрестив руки, с саркастической усмешкой. Ждал либо откровенной глупости, либо безжизненного штампа.
Ответ пришел почти мгновенно. Чистым текстом в окне чата. Лев наклонился к монитору и начал читать. Сначала его брови поползли вверх от недоумения. Потом одна дрогнула. Потом в уголке его рта заплясала непроизвольная судорога. Еще мгновение — и тишину кабинета прорезал короткий, хриплый, совершенно искренний смех. Он рассмеялся в голос, один в темноте, глядя на светящийся экран.
Там, там, где он ждал машинного бреда, было написано следующее:
«Уважаемые соотечественники! Мы стоим на уникальном историческом перепутье: одна дорога ведет нас в сияющие цифровые дали, где алгоритмы, как добрые гении, предугадывают наши желания, а вторая — укореняет в родной почве, где каждый росток нашей идентичности взращён молитвой и традицией. Задача поколения — не свернуть на обочину, усеянную обрывками чужих кодов и криптокошельков, и не зарыться с головой в песок ностальгии. Наша задача — сплести из оптоволокна и памяти предков не паутину, а крепкую, новую скрепу. Чтобы, кликая по ссылке в будущее, мы всегда ощущали твердую руку отцов, проложивших эту тропу. Чтобы каждый байт данных был освящен смыслом, а каждый смысл — защищен как цифровой суверенитет. В этом — наш особый путь. Не назад, в пещеры, и не вперёд, в бездушный вакуум, а вглубь — в самую суть, которую не взломать никаким, даже самым искусным, интеллектом».
Лев перечитал. Еще раз. Смех стих, сменившись странным, леденящим чувством. Это было… чертовски гениально. Цинично, до боли иронично — этот «добрый гений-алгоритм», это «кликая по ссылке в будущее… ощущали твердую руку отцов». И в то же время — формально безупречно, в духе речей Патрона. «Цифровой суверенитет», «особый путь». Это была та самая требуемая оксюморонная смесь священного ужаса и дифирамбов. Машина уловила саму суть абсурдного задания и выдала его в концентрированном виде, приправив едкой, почти человеческой насмешкой, которая, впрочем, была тщательно спрятана за пафосом.
Он, профессиональный циник, был обставлен. И обставлен с блеском.
Лев медленно потянулся к кружке с холодным чаем, не отрывая глаз от текста. Гнев на жену, чувство одиночества, профессиональная ярость — все это куда-то отступило, сменившись холодным, сосредоточенным интересом. Он снова посмотрел на мигающий светодиод системного блока. Теперь этот взгляд был лишен брезгливости. В нем появилось нечто иное. Осторожное любопытство. Вызов был принят.
— Ну что ж, — тихо проговорил он в темноту, глядя на строки, рожденные в недрах «железяки». — Поглядим, на что ты еще способна. Поглядим, «Аристотель». Назвали же тебя…
За окном шумела ночная Москва, живя своей сложной, с годами всё более непонятной для него жизнью. А в тихом кабинете, пахнущем старыми книгами и новым, странным напряжением, Лев Сергеевич Каменский впервые за много лет чувствовал не тоску, а азарт. Он только что начал любопытный диалог.