Глава 2. Декан факультета проклятий

Наверх они поднимались молча, и Драйден ни разу не оглянулся, проверяет ли она дорогу.

Ада шла и считала повороты, потому что так было спокойнее. За два года в Вейлморе она выучила все ходы, которыми пользуются служители, и ни одного из тех, которыми ходило начальство. Этот коридор она видела впервые. Здесь на стенах висели портреты в тяжелых рамах, и с портретов на нее смотрели мужчины в мантиях, все с одинаковым выражением человека, которому позировать некогда.

У двери декан остановился и посмотрел на ее руки.

– Вымойте, – сказал он. – Таз слева. Не потому, что грязные. Потому что вы весь путь трете пальцы друг о друга, а от этого чернила растираются глубже.

Ада опустила глаза. Она и правда терла.

Кабинет декана факультета проклятий оказался вовсе не таким, каким его рисовали слухи. Ада ждала клеток, черепов, засушенных тварей под стеклом. Вместо этого стены в книгах до потолка, глобус чужого неба на подставке, остывший чай в двух чашках, будто здесь недавно кого-то ждали. И все же в углах комнаты копилась темнота, которая не желала уходить даже от свечей.

Глобус был странный. Ада, вытирая руки, разглядела на нем созвездия, которых не знала ни по одному учебнику: длинную извилистую фигуру через весь север и что-то похожее на разомкнутое кольцо у полюса.

– Чужое небо, – сказал Драйден, проследив ее взгляд. – Не выдумка. Просто оно не над нами.

Он указал ей на кресло. Сам садиться не стал.

– Что вы знаете о Тихом море, госпожа Райс?

– Только сплетни, – честно ответила Ада. – Что кто-то со старших курсов заболел. Что их держат в закрытом крыле. Что комендант велел не соваться в восточную башню.

– Сплетни, как обычно, трусливее правды. – Он подошел к окну. За стеклом спал ночной Вейлмор: россыпь башен на скале над морем, огни, туман. – Их семнадцать. Четверо студентов, двое моих младших преподавателей, повар, библиотекарь, конюх. Возраст, факультет, кровь, ничего общего. Сначала пропадает голос. Потом под кожей проступают черные жилы, вот здесь. – Он коснулся собственного горла, и Ада, помнившая черноту под его рукавом, ощутила холодок. – Потом человек замолкает. Совсем. Стоит, дышит, смотрит и молчит. И в этой тишине его уже не вернуть.

– Библиотекарь, – сказала Ада. – Какая?

Драйден повернулся от окна.

– Гвенна Стилл. Сегодня, между девятью и десятью вечера. Ее нашла помощница, в кладовой, со штопкой в руках.

Ада сидела очень прямо и смотрела в одну точку на ковре.

Между девятью и десятью. Она сама вышла из кладовой в начале девятого, с тремя свечами и записью в долговой тетради, и Гвенна еще успела крикнуть ей в спину, чтобы дверь не хлопала.

– Она мне свечи в долг давала, – сказала Ада. – Сегодня. Час назад.

– Значит, вы были последней, кто слышал ее голос. – Драйден выдвинул ящик стола, достал сложенный лист и положил перед ней. – Читайте. Вслух, если вам нужно.

Ада развернула. Семнадцать строк, семнадцать имен, столбиком, с датами. Почерк был тот же, что на полях книг в его библиотеке, узкий и наклонный.

Она прочла все семнадцать. Три имени она знала лично. Одно, четвертое снизу, было именем парня из соседней мансарды, того самого, который научил ее отпирать окно снаружи и всякий раз перед этим говорил «ну смотри, Райс, я тебя ничему не учил».

– А целители?

– Целители бессильны. Начертатели бессильны. Я, – он произнес это без тени хвастовства, как врач называет диагноз, – считаюсь лучшим специалистом по проклятиям на три королевства. И я тоже бессилен. Потому что это не болезнь. Это чтение.

Ада сжала подлокотники. За окном ударил колокол, глухо, один раз, будто и он боялся нарушить тишину башен.

– Та книга, что вы держали в архиве, называется Чернильное сердце, – продолжил Драйден. – Ее писали не чернилами, а голосами. Каждый, кто прочтет хоть строку, становится ее страницей: слова переползают в него и дописывают себя до конца, пока не заберут все, что он мог бы еще сказать. Восемнадцать лет она пролежала запечатанной в самом нижнем ярусе. Кто-то снял печать. И теперь она читает нас по одному.

– Тогда почему я жива? – тихо спросила Ада. – Я прочла строку. Целую строку.

Он повернулся к ней, и впервые за весь разговор в его глазах мелькнуло не превосходство, а что-то опасно похожее на надежду.

– Потому что вы полая, госпожа Райс. Так это называют в старых трактатах: полая, немая к проклятиям. На тысячу человек рождается один, в чью душу проклятие не может вписаться, потому что там для него нет пустой строки. Оно скользит по вам, как вода по стеклу. – Он помолчал. – Проклятия вас не берут. Их искры вас не жгут. Вы можете читать то, что убивает всех остальных, и оставаться собой.

Ада молчала.

Она думала о том, как в приюте старшая нянька, женщина с сухими руками и вечно поджатыми губами, называла ее пустой девчонкой. Не злобно, а с досадой, как называют испорченную вещь: зовешь, а она не откликается, гладишь, а она не жмется, ставишь в угол, а ей хоть бы что. Ада прожила с этим словом четырнадцать лет и научилась носить его так, чтобы оно не гремело.

Оказывается, у слова была цена.

– И вы хотите, чтобы я ее прочла, – сказала Ада. Это был не вопрос.

– Я хочу, чтобы вы нашли ее истинное имя. – Драйден выложил на стол плоский свинцовый ларец, запертый на руну. – Проклятие можно снять, лишь назвав его настоящим именем, тем, что дал ему создатель. Оно спрятано в книге, среди сотен ложных. Ни один живой чтец не добрался дальше третьей страницы. Вы, возможно, дойдете до конца.

– Возможно.

– Я не стану вам лгать, госпожа Райс, и этим отличаюсь от всех, кто улыбается вам в столовой. – Он положил ладонь на крышку ларца. – Полых проклятие не убивает. Но книга не только проклятие. Она голодна, и она умна. Что она сделает с той, кого не может ни прочесть, ни отпустить, не знает никто.

– Хорошо, – сказала Ада. – Теперь про плату.

Драйден поднял брови.

– Вы слушали, что я говорил?

– Каждое слово. Семнадцать человек, вы бессильны, я, возможно, дойду до конца. – Ада наклонилась вперед. Голос у нее был спокойный и деловой, тот самый, каким она торговалась в Гримсбери за пару ботинок на зиму. – Я не благородная, магистр. Мне нечем оплатить порыв. Если я завтра лягу под эту книгу и не встану, за койку в мансарде все равно будет числиться долг, и его перепишут на приют, а приют выставит счет следующей девочке. Так уже было с одной. Ее звали Марта, она сорвалась с крыши, когда чинила водосток за половину пансиона, и следующие полгода мы отрабатывали ее похороны. Поэтому я спрашиваю про плату, и не надо на меня так смотреть.

Он смотрел на нее долго.

– Ваш долг спишут до последней монеты, – сказал он наконец. – Полностью, бумагой, с печатью канцелярии. Не с моих слов: я выправлю распоряжение. И это будет сделано прежде, чем вы откроете книгу, а не после, чтобы вам не пришлось верить мне на слово.

– Это первое.

– Есть и второе?

– Есть. – Ада перевела дыхание. – Расскажите, откуда вы знаете мою мать.

Драйден отошел к столу и переставил одну из чашек. Совершенно бессмысленное движение: он подвинул ее на палец и вернул обратно.

– Я расскажу, почему восемнадцать лет назад ваша мать бежала из Вейлмора среди ночи и почему за ней захлопнули ворота, – сказал он. – Не сегодня. Когда вы дочитаете до конца, я расскажу все, что знаю, и, боюсь, вам это не понравится ни в одной части.

Ада сидела очень тихо. О матери она знала ровно два факта: что та оставила ее на ступенях приюта в Гримсбери и что у нее была та же родинка под левым глазом. Все остальное было туманом. И вот туман предлагали разогнать.

– Открывайте ларец, – сказала она.

Он снял руну. Крышка откинулась, внутри, на черном бархате, лежало Чернильное сердце, тихое и тяжелое. Ада потянулась к нему. В тот же миг рука Драйдена метнулась следом, то ли остановить, то ли направить, она так и не поняла. Их пальцы снова столкнулись над переплетом, и снова с треском вспыхнула белая искра, но на этот раз она не погасла. Она поползла по его запястью вверх, высвечивая под кожей черные жилы: от кисти к локтю, выше, к самому вороту мантии.

Драйден отступил, тяжело дыша. Впервые он выглядел не как легенда, которой пугают первокурсников, а как человек, очень уставший прятать боль.

– Да, – сказал он, отвечая на ее невысказанный вопрос. – Я тоже читал. Один раз, давно, ради того же имени. У меня осталось, – он усмехнулся краем рта, – недели три. Может, меньше. Так что, как видите, госпожа Райс, у нашего с вами задания есть срок.

– Три недели, – повторила Ада. – И вы сидите тут и торгуетесь со мной про долговую расписку.

– Я декан. Я обязан соблюдать порядок оформления.

Она не поняла, шутит он или нет, и решила, что не шутит, и позже, много позже, узнала, что ошиблась.

– Почему я? – вырвалось у Ады. – Полых один на тысячу. Почему в Вейлморе именно я?

Драйден закрыл ларец, и лицо его снова стало непроницаемым, как крышка.

– Потому что вы здесь не случайно, – сказал он. – Никто из Райсов не бывает здесь случайно. Завтра в сумерках. Восточная башня, верхний ярус, я отопру сам. Поспите днем, поешьте плотно и не ходите в лазарет, что бы вам ни говорили. И, госпожа Райс… – он взглянул на нее так, что по спине пробежал холод, – до тех пор не говорите об этом ни одной живой душе. Не все в этих стенах хотят, чтобы книгу закрыли.