Глава 2. Теория невозможного

– Вы опять пишете карандашом, – сказал Лаплас. – Это уже третий карандаш за неделю, Никита Сергеевич. Согласно моим подсчетам, вы потратили на затачивание сорок одну минуту рабочего времени.

– Егор, выключи его, – попросил Никита, не поднимая головы от распечатки.

– Не могу, – отозвался Егор из своего угла. – Согласно регламенту, система мониторинга Бункера-7 работает в непрерывном режиме. Пункт три-один. К тому же он прав. Сорок одна минута. Я проверял.

Бункер-7 лежал под московским комплексом АО «ЗАСЛОН» на глубине сорок два метра, и все, кто сюда спускался, через пару дней начинали говорить тише, будто над головой не бетон, а спящий зверь. Главный зал был восьмиугольный, по периметру стояли двенадцать рабочих станций, а в центре, в стеклянном цилиндре, гудел квантовый комплекс «Демон Лапласа». Егор написал для него управляющий интеллект и, недолго думая, назвал его Лапласом. За год интеллект перенял у создателя все: интонацию, любовь к номерам пунктов и привычку поправлять собеседника на середине фразы. Сотрудники звали эту пару «Громов в квадрате».

Прошла неделя после ночи на полигоне. Двадцать четвертое марта. Москва наверху таяла и хлюпала, а здесь стояли вечные девятнадцать с половиной градусов, оптимум для сверхпроводников.

Ксения Белова, по ее собственным словам, не спала пятые сутки. Это было видно: темные круги под глазами, сигарета со вкусом «морозной вишни», которую она не столько курила, сколько грызла, и манера отвечать раньше, чем договорили вопрос. Она стояла у центрального проектора, где в воздухе висели ее уравнения, и разгоняла их пальцами, как мошкару.

– Проблема в метрике, – сказала она. – Пространство Минковского не пускает замкнутые времениподобные кривые без нарушения причинности. Точка.

– А если причинность эмерджентна? – спросил Никита. – Возникает на больших масштабах, а внизу ее нет. На квантовом уровне она и так вероятностная.

Ксения обернулась. Глаза за серыми линзами были непроницаемы.

– Интересно. Но тогда придется переписать полфизики.

– Не полфизики, – сказал Егор. Он встал из-за своих шести мониторов, поправил очки средним пальцем и вышел к проектору, как лектор к доске. – Только сектор электрослабых взаимодействий. Если ввести дополнительное калибровочное поле с отрицательной массой…

– Тахионы? – Никита поморщился. – Это спекуляция.

– Это математическая необходимость, – сказал Егор с достоинством. – По теореме Новикова о самосогласованности петли возможны только при глобальной непротиворечивости. Иначе говоря, прошлое изменить нельзя, но в нем можно поучаствовать. Правильно, Лаплас?

– Почти правильно, – ответил Лаплас. – Вы пропустили оговорку о граничных условиях. Страница двенадцать, второй абзац.

– Я не пропустил, я сократил для аудитории.

– Сокращение без пометки является искажением источника. Пункт…

– Лаплас, – сказала Ксения. – Я тебя отформатирую.

Лаплас обиженно замолчал. Никита впервые за неделю засмеялся, коротко, в кулак.

Ксения опустилась на край стола, крутя сигарету.

– Слушай, Волков. Ты же практик. Скажи честно: если все моменты уже существуют, прошлое, будущее, вот это вот все, блочная Вселенная, если все уже записано, то какой смысл в том, что мы делаем? Мы что, актеры, которые думают, что импровизируют?

– Смысл в том, что мы не знаем текст, – сказал Никита. – Если бы знали, было бы скучно.

– А если бы можно было подсмотреть? Одну страницу. Одну ночь.

Она сказала это слишком тихо и слишком быстро. Никита поднял глаза. Ксения смотрела мимо него, на стеклянный цилиндр с «Демоном».

– Какую ночь? – спросил он.

– Никакую. Абстрактную. – Она встала и вернулась к уравнениям. – У меня брат был. Кирилл. Сгорел на работе полтора года назад. Серверная, короткое замыкание, дверь заклинило. Я просто думаю вслух. Не обращай внимания.

Он не стал обращать внимания вслух. Но записал в блокнот: «Кирилл Белов. Серверная. ~ноябрь 2035».

Гермодверь зашипела. Вошли Морозов и Анна Соколова. Морозов нес папку, настоящую, картонную, с завязками, и в этом зале, где даже чай заказывали через терминал, папка выглядела как ископаемое.

– Простите за опоздание. За сутки еще три аномалии. Все в радиусе двухсот километров от «Северного».

Проектор показал карту Мурманской области. Три новые точки и старая образовали почти правильный ромб.

– Геометрическая прогрессия, – сказал Егор. – Если экстраполировать…

– Не надо экстраполировать, – сказала Анна. – У нас проблема ближе. Операторы радарных станций в этом районе, одиннадцать человек, жалуются на сон. Не на бессонницу. На то, что им снится одно и то же.

– Что именно? – спросил Никита.

– Площадь. Много людей. Все смотрят вверх. И часы, на которых без семнадцати шесть.

Она вывела на экран энцефалограммы.

– Тета-ритм, шесть и восемь десятых герца. У всех одиннадцати синхронно, хотя станции в сотнях километров друг от друга. Это не массовая истерия, у истерии нет несущей частоты. А тут есть. Как будто их мозги используют как приемники.

– Приемники чего? – спросил Никита.

– Если бы я знала, я бы не стояла тут с таким лицом.

Морозов молча положил папку на стол, развязал тесемки и вынул пачку фотографий. Черно-белые, с желтыми краями, некоторые в пятнах.

– «Хронос-1», – сказал он. – Семнадцатое марта тысяча девятьсот девяносто четвертого года, одиннадцать сорок семь. Подземный комплекс в Подмосковье, от него сейчас остался заросший котлован.

На снимках была установка, похожая на скрещенный ускоритель с радиотелескопом, люди в белых халатах, стенд с приборами, у которых стрелки, а не экраны. Лица размыты: снимали на длинной выдержке.

– Попытка создать микроскопическую червоточину на принципах квантовой гравитации. Денег тогда не было ни на что, а на это нашлись. Во время пуска произошел выброс энергии неустановленной природы. Трое погибли на месте. Остальные изменились.

– Как? – спросил Никита.

– Начали воспринимать время нелинейно. Говорили о событиях, которые еще не произошли. Утверждали, что разговаривают с собой, только старше.

– Психоз, – сказал Егор.

– Так и записали. Пока их предсказания не стали сбываться с точностью до секунды. Один назвал время обрушения кровли на рынке в Рязани. Другой назвал номер поезда. Потом их поместили в изолированные палаты. Камеры фиксировали их в двадцать три пятьдесят девять. В полночь палаты были пусты. Все шесть. Одновременно.

Ксения медленно положила сигарету на стол.

– Квантовый переход?

– Или побег, – сказал Никита. – Куда-то, где нас нет.

– Есть еще одно. – Морозов вынул из папки последний лист. Это была ксерокопия страницы из журнала, клетчатая бумага, строчки от руки. Почерк был быстрый, с сильным наклоном, «д» с длинным хвостом вниз. – За день до пуска в журнале смены появилась запись. Никто не признался, что ее сделал. Почерк ни с кем из персонала не совпал.

Никита прочитал вслух:

– «Они придут через сорок три года. Будьте готовы».

– Тысяча девятьсот девяносто четыре плюс сорок три, – сказал Егор. – Две тысячи тридцать семь. Математика простая, выводы нет.

– Откуда у вас это? – спросила Анна.

– Мой отец был начальником охраны объекта, – сказал Морозов. Он собрал фотографии в стопку ровным движением, как колоду. – Павел Ильич Морозов. Он хранил эту копию до самой смерти. Считал, что это его работа.

– Выходит, – сказал Никита, – наша аномалия это следствие того эксперимента?

– Или его причина. В условиях петель эти слова мало что значат.

– Бутстрап-парадокс, – сказал Егор с каким-то даже удовольствием. – Замкнутая причинная петля в чистом виде. Информация, у которой нет автора.

– У всего есть автор, – сказала Ксения. – Просто иногда он еще не родился.

Сработала сирена. Красные лампы по периметру зала окрасили лица в цвет вареной свеклы.

– Новая аномалия, – сообщил Лаплас совершенно спокойным голосом. – Дистанция двенадцать километров. Вектор: Бункер-7. Уточнение: это не самолет, не дрон и не птица, как любит говорить полковник Седов.

– Оно идет к нам? – Анна вцепилась в край стола.

– Скорость переменная, от нуля до трех тысяч километров в час. Объект мерцает. Я вижу его и не вижу. Мне это не нравится.

Никита упал в кресло ближайшей станции и вывел данные. Сигнатура легла на экран знакомой кривой.

– Наложи на архив, – сказал он.

– Уже, – ответил Лаплас. – Совпадение девяносто восемь процентов. Источник: «Хронос-1».

– Невозможно, – сказал Морозов, и это был первый раз, когда Никита услышал в его голосе что-то кроме спокойствия.

– В последнее время это слово у нас не работает, – сказала Ксения.

– Пять километров, – сказал Лаплас. – Три. Рекомендую эвакуацию.

– Всем наверх, – приказал Морозов.

Никто не двинулся. Никита потом долго думал, почему. Наверное, потому, что все пятеро были из тех, кто в детстве совал пальцы в розетку не из глупости, а чтобы понять, как это устроено.

– Один километр. Внимание. Искажение пространственно-временного…

Лаплас не договорил. Зал заполнил звук, похожий одновременно на треск высоковольтной линии и на далекий колокол. Проекторы выдали мешанину: уравнения Ксении, какие-то символы, лица, черно-белые кадры с людьми в халатах, те самые, из папки. Свет погас.

Никита потом так и не смог описать, что было дальше. Как будто кадр в кино сбился с резкости, а потом снова навелся, только чуть сдвинутым. Он стоял, и одновременно стоял на полшага левее, и одновременно его вообще не было в зале.

Над стеклянным цилиндром «Демона» висела фигура. Человеческий силуэт из света и тени, без черт лица, в ореоле кривого воздуха, как над костром.

– Вы пришли, – сказал силуэт. Голос шел отовсюду сразу, и Никита почувствовал его зубами. – Как и было сказано.

Никита шагнул вперед, закрывая остальных. Глупо: он даже не знал, от чего закрывает.

– Кто вы?

– Мы эхо. Тень будущего в зеркале прошлого. Мы это вы, только не сейчас.

Ксения, обогнув его, подошла ближе, чем стоило.

– Вы из будущего?

– Будущее, прошлое. Слова для тех, кто стоит на берегу. Время не река. Время океан. Все волны уже есть.

– Зачем вы здесь? – спросил Морозов.

– Предупредить. Точка выбора близко. Научитесь видеть шторм, прежде чем он…

Звук стал невыносимым. Фигура рассыпалась, как песочный замок под волной. Аварийное освещение включилось с опозданием, и Никита, по привычке засекавший все, насчитал три с лишним секунды.

Приборы вернулись к норме. На центральном проекторе застыли буквы, выжженные в картинке помехами:

«Проект ХРОНОСФЕРА. Начало: ██.08.2037. АО «ЗАСЛОН». Отдел перспективных разработок».

– Отдела перспективных разработок у нас нет, – сказал Егор. – Я знаю структуру наизусть. Согласно штатному расписанию…

– Пока нет, – сказал Морозов.

Анна стояла над своим планшетом, бледная.

– Посмотрите на время.

Все посмотрели на часы. У Никиты было 11:52. У Ксении 11:49. У Егора 11:55. У Морозова 11:47, и секундная стрелка на его старом механическом «Полете» стояла.

– У каждого из нас пропал разный кусок, – сказала Анна. – От двух до восьми минут. Субъективно прошло три секунды. Это эффект Сифре, только в миниатюре. Человек в пещере без часов теряет счет времени за недели. Мы потеряли за мгновение.

– Лаплас, – сказал Никита, – сколько длилось событие по системным часам?

– Три целых четыре десятых секунды, – ответил Лаплас. – Мои часы, в отличие от ваших, не врут. Хотя, признаюсь, у меня в журнале за этот промежуток пять записей, и все с одним временем. Такого не должно быть. Я… смущен.

– Он умеет смущаться? – удивилась Анна.

– Я его этому не учил, – сказал Егор и снял очки. Без очков он выглядел беззащитным, как улитка без раковины.

– Энергетический след фрактальный, – сказала Ксения, уже склонившись над данными. – Размерность два и тридцать семь сотых.

– И что?

– Это размерность аттрактора Лоренца. Математическая модель хаоса. Нам не просто сказали «привет». Нам сказали, что будет.

Морозов вынул защищенный коммуникатор и отошел к стене.

– Говорит Морозов. Код Омега-Семь-Лямбда. Инициирую протокол «Кассандра».

Он вернулся к столу.

– С этой минуты «Горизонт» переходит на следующий уровень. Все, что вы видели, секретно. Ваши семьи получат уведомление о длительной командировке.

– Насколько длительной? – спросил Никита.

– Пока не поймем, что происходит. И пока не подготовимся к тому, что произойдет.

– А если не успеем?

Морозов не сводил глаз со слова ХРОНОСФЕРА, все еще висевшее в воздухе.

– Тогда, Никита Сергеевич, успевать будет уже некуда.

Никита вышел в коридор, чтобы позвонить домой. Связь под землей брала через ретранслятор, с задержкой, и в трубке сначала пошли гудки, а потом голос сестры.

– Ну наконец-то, – сказала Лена. – Я тебе звонила три раза. Ты там вообще живой? Или вас на опыты сдали?

– Почти. Лен, я задержусь. Надолго. Поживешь с Машей?

– А я где, по-твоему, живу последние восемь лет? В санатории? – Она вздохнула. – Никит, тут такое дело. Она сегодня рисовала. Весь день. Я думала, опять своих призраков, а там комната. Восемь стен. Столы по кругу. В середине стеклянная банка, большая, как колонна. А над банкой светящийся дядька.

Никита остановился посреди коридора.

– Какая комната?

– Я откуда знаю? Она говорит, папина. Говорит, папа там сейчас стоит и смотрит на часы. И нарисовала тебе часы. Со стрелкой на без тринадцати двенадцать.