Третья смерть за один день

Меч вошел под ребра Гарету в третий раз за этот день, и в третий раз он не умер так, как это положено человеку.

Площадь молчала. Наемник по прозвищу Хорн вытащил клинок и отступил на шаг, будто ждал, что тело все же рухнет и останется лежать, как всякое приличное тело после такого удара. Гарет стоял. Кровь текла по кольчуге темной полосой, дыхание сбилось, колени подогнулись, но он устоял, а затем медленно выпрямился, и рана на глазах затянулась, оставив после себя только рваную дыру в ткани.

– Довольно, – сказал Гарет. Голос вышел хриплым, будто из горла вынули что-то важное вместе с болью. – Передай своему хозяину, что представление окончено.

Хорн попятился в толпу, которая расступалась перед ним быстрее, чем перед мечом. Люди на площади Ашфорда давно привыкли к виду стража, встающего после смерти, но привычка не отменяла страха: кто-то крестился, кто-то сплевывал через плечо, дети прятались за материнские юбки. Гарет наклонился, поднял с брусчатки свой шлем и заметил в его начищенном боку отражение собственного лица. Правый глаз, вчера еще серый с голубой искрой, теперь был серым полностью, без единого пятна цвета. Третья смерть забрала последний осколок. Он попытался вспомнить лицо матери и не смог: осталось только ощущение тепла и запах хлеба, без образа. Значит, память ушла именно туда.

Он служил у ворот Ашфорда сто три года, и каждая смерть отбирала кусок прошлого, будто плата за право не оставаться мертвым. Мелкие раны заживали бесплатно. Настоящая смерть, та, что должна была стать последней, каждый раз обходилась дороже.

– Опять они тебя проверяют, – произнес голос сзади, скрипучий и насмешливый одновременно.

Гарет обернулся. На перевернутой телеге сидел Остин Вейл, торговец солью и по совместительству единственный человек в городе, готовый разговаривать со стражем ворот без дрожи в коленях.

– Освальд Дрейк платит наемникам за то, чтобы убивать меня трижды в неделю, – сказал Гарет. – Это дешевле, чем содержать армию, и куда веселее для его гостей.

– В прошлый раз он привозил гостей из самой столицы, – заметил Остин, отряхивая ладони. – Говорят, один из них ставил деньги на то, сколько раз подряд ты встанешь. Ты его разочаровал. Он ждал, что после пятого удара ты хотя бы притворишься мертвым подольше.

– Я не притворяюсь, – Гарет вытер клинок о край плаща и убрал его в ножны. – Я умираю каждый раз по-настоящему. Просто это никого больше не устраивает как зрелище.

– Дрейк готовит что-то большее, чем забаву, – Остин понизил голос. – Вчера в трактир заходил человек в сером плаще, спрашивал про Печать Порога. Не про тебя, заметь. Про саму печать.

Гарет замер. Печать Порога была тем немногим, что он помнил ясно и полностью: тонкий костяной жетон на его поясе, выданный ему в день проклятия существом, чье имя он забыл вместе с прочим. Жетон не делал ничего заметного глазу, просто висел на цепочке и иногда становился теплым, когда со стороны городских ворот тянуло особенно сильным холодом. Гарет тронул пояс пальцами, проверяя, на месте ли жетон, хотя знал ответ заранее.

– Печать держит границу, – сказал он тихо. – Если кто-то нашел способ добраться до нее без меня, значит, у Дрейка есть план получше наемников.

– У Дрейка всегда есть план получше, – Остин спрыгнул с телеги и принялся собирать рассыпанные при драке мешки с солью. – Кстати, тебя искала девушка. Приезжая, судя по грязи на сапогах. Спрашивала стража ворот, но не по должности. По имени.

– У меня нет имени, – Гарет произнес это ровно, как произносил уже тысячу раз. – Есть только должность.

– Ей, похоже, об этом не сказали.

Ворота Ашфорда стояли на границе живого города и того, что горожане называли Пределом: старого некрополя, разросшегося за века так, что теперь занимал больше земли, чем сам город. В Пределе не хоронили, потому что там некого было хоронить всерьез: мертвые Ашфорда не уходили окончательно, задерживались меж могил, бродили тихими вечерами вдоль стен, разговаривали шепотом с живыми родственниками через щели в ставнях. Город без нормальных похорон, город, где смерть была не концом, а всего лишь сменой соседей по улице. Гарет стоял между этими двумя мирами с тех пор, как перестал быть тем, кем был раньше, и не помнил, за что именно получил эту должность.

По дороге к воротам его накрыло одно из тех коротких видений, что приходили без спроса всякий раз, когда память пыталась склеить прежние края с новыми. На этот раз это была не картинка, а звук: детский смех, чужой и одновременно свой, будто он сам когда-то смеялся так же. Гарет остановился посреди улицы, пережидая, пока видение схлынет, а потом пошел дальше, привычно не задавая себе вопроса, откуда взялся этот смех и кому он принадлежал раньше.

Он дошел до ворот к закату. У решетки, привалившись плечом к каменному столбу, стояла девушка лет двадцати, в дорожном плаще, покрытом коркой пыли трех разных дорог. Светлые волосы были стянуты в тугую косу, а на поясе висел нож, которым явно умели пользоваться, а не только носить для вида. Она смотрела на Гарета так, будто уже видела его раньше, и не в хорошем сне.

– Мне нужно попасть в Предел, – сказала она без предисловий.

– Живым туда нельзя, – ответил Гарет привычно. – Закон города и закон печати. Обойди с этим к городскому судье, он объяснит подробнее, чем я.

– Судья мне не поможет. Мне нужен ты.

– У меня нет полномочий пускать живых за ворота. Только не пускать.

Девушка достала из-за пазухи потертый медальон и раскрыла его резким движением, будто боялась передумать. Внутри лежала прядь темных волос и маленький, выцветший от времени рисунок: две девочки, почти неотличимые друг от друга, стоят у колодца, взявшись за руки.

– Мою сестру звали Дара. Семь лет назад она пришла к этим воротам и прошла через них, хотя стражем тогда, по слухам, был не ты, а кто-то другой. Дара не умерла. Она просто ушла в Предел и не вернулась, а через год я узнала, что можно найти способ вытащить того, кто еще не растворился окончательно, если успеть до определенного срока. У меня остается неделя. Может быть, меньше.

– Даже если это правда, – сказал Гарет, – я не могу нарушить запрет ради истории, которую слышу впервые в жизни от незнакомки.

– Тогда объясни мне закон, который ты защищаешь, – Ирис не отступила ни на шаг. – Почему живым нельзя войти в Предел? Что случится, если я просто пройду мимо тебя?

– Печать держит границу с обеих сторон, – Гарет заговорил медленнее, подбирая слова, которые сам повторял себе много лет подряд, чтобы не забыть смысл, а не только формулу. – Живой, вошедший внутрь без разрешения, тянет за собой нить в мир мертвых, и по этой нити наружу может выйти не только тот, кого ты ищешь. Каждый несанкционированный проход ослабляет печать на день, иногда на неделю. Через тридцать два таких прохода граница падает насовсем, и тогда весь Ашфорд станет частью Предела, а не соседом ему.

– Сколько проходов уже было?

– До сегодняшнего утра я думал, что ни одного за последний год, – ответил Гарет и посмотрел в сторону колокольни, будто мог разглядеть оттуда правду. – Теперь я в этом не уверен.

– Тогда позволь представиться заново, – девушка захлопнула медальон. – Меня зовут Ирис Корвен. И я знаю твое настоящее имя, страж. То, которое ты потерял вместе со вторым глазом.

Гарет ощутил, как что-то внутри него, давно привыкшее не реагировать ни на угрозы, ни на мольбы, вдруг сжалось от одного этого предложения. За сто три года никто ни разу не произнес при нем слов о его прежнем имени, потому что никто его не помнил, а сам он давно смирился с тем, что имя ушло безвозвратно, как и лицо матери, и вкус любимой еды, и десятки других мелочей, из которых складывается человек.

– Это невозможно, – сказал он, и голос впервые за много лет предал его, дрогнув на середине фразы. – Никто не помнит.

– Я не помню тебя лично, – Ирис смотрела прямо, не отводя взгляда, хотя пальцы ее, сжимающие ремень сумки, побелели от напряжения. – Мне рассказала о тебе Дара, еще до того, как ушла. Она видела тебя во сне, страж без имени, и записала то, что ты сказал ей. Твое имя записано в ее дневнике, который остался у меня. Я прочитала его один раз и не решилась произнести вслух, потому что не знала, что случится, если я это сделаю здесь, у самых ворот.

Со стороны Предела потянуло холодом, необычно резким для теплого вечера, и жетон на поясе Гарета вдруг налился жаром сквозь ткань штанов, будто раскаленный уголь. Он машинально прижал руку к боку, и в этот момент где-то за спиной, в глубине города, раздался тревожный звон колокола ратуши: сигнал, которым Ашфорд оповещал о нарушении границы. Кто-то, не он, только что открыл проход в Предел в обход печати.

– Дрейк, – выдохнул Гарет. – Человек в сером плаще нашел способ.

Из-за угла караульной башни показался Хорн, а следом за ним еще трое в цветах дома Дрейков, с факелами и короткими копьями наперевес. Впереди шел сам капитан городской стражи, грузный мужчина по имени Освин Тарль, давно продавший свою должность тому, кто платил больше городской казны.

– Страж, тебе приказано оставаться у ворот и никого не пропускать, – произнес Тарль, останавливаясь в десяти шагах. – Лорд Дрейк особо просил передать: сегодняшний пролом его не касается, а девчонку следует задержать до утра.

– С каких пор лорд Дрейк отдает приказы стражу Печати? – спросил Гарет, не двигаясь с места.

– С тех пор как оплатил твое содержание на ближайшие сто лет, – Тарль махнул рукой своим людям, и те начали медленно окружать площадку перед проломом.

Ирис резко обернулась на звук колокола, потом снова посмотрела на стража, и в глазах ее мелькнуло что-то похожее на отчаяние вперемешку с расчетом.

– Значит, у меня есть выбор, – сказала она быстро. – Либо я жду, пока ты разберешься со своими делами, и теряю время, которого у сестры нет. Либо мы идем туда вместе прямо сейчас, пока проход еще открыт, и я использую его, чтобы попасть внутрь без твоего разрешения.

– Я не пущу тебя.

– Тогда останови меня, – она уже бежала к пролому в стене, откуда наружу выползал сизый туман, пахнущий землей и чем-то сладковатым, тревожным. – Или идем со мной и разберемся с обоими делами разом, страж без имени. Кстати, тебя звали Кассиан. Дара написала это отчетливо, три раза подряд, будто боялась, что забудет сама.

Гарет замер на месте на один короткий удар сердца, который прежде не позволял себе останавливать ни при какой опасности. Кассиан. Слово прозвучало странно знакомым и совершенно чужим одновременно, как чужая одежда, сшитая точно по его мерке. Потом он выругался сквозь зубы, впервые за десятки лет, и бросился следом за девушкой в пролом, из которого навстречу им уже поднимался туман, пахнущий стороной, откуда никто не возвращался прежним.