Колпачок от ручки

Егор вышел из переговорки с телефоном в руке, листая фотографии схемы, и остановился в двух шагах от своего стола. От меня. От ноутбука, над которым я стояла с сумкой на плече, как грабитель, забывший, зачем пришел.

– Ты чего? – спросил он.

– Второй наушник ищу, – сказала я и зачем-то показала ему пустую ладонь. – Он у тебя не закатился?

Егор посмотрел на мою ладонь, потом на ноутбук, потом снова на меня. Экран был чистым. Серое окошко давно исчезло, и на рабочем столе висели только папки с названиями вроде "Лавка_финал_точно_финал".

– Не закатился, – сказал он медленно. – Но если найду, отдам. Я честный человек, Гринева, хоть ты в это и не веришь.

– Я верю в факты.

– Факты тоже бывают честными. Иногда.

Он захлопнул крышку ноутбука, сунул его в рюкзак, и мы вместе спустились на лифте, молча глядя на цифры этажей, как два человека, которые точно знают, что лифт не упадет, но на всякий случай готовятся. Внизу он придержал мне дверь, сказал "до завтра" и ушел в сторону метро, не оборачиваясь.

Вторая галочка появилась в двадцать три сорок. Я лежала в темноте, уставившись в потолок, и когда телефон мигнул, чуть не уронила его себе на лицо.

"Кот: Кофе, который приносят правильно, не может быть хуже. Может быть только непривычнее. Привыкай."

Я перечитала сообщение раз десять. Потом выключила телефон, включила обратно и перечитала еще раз. Непривычнее. Привыкай. Так мог бы сказать кто угодно. Так мог бы сказать человек, который сидит в соседнем здании, в соседнем отделе, в соседнем городе, в конце концов, "Шепот" был общим для всех трех филиалов. Так мог бы сказать Егор.

Я не ответила.

В среду я не написала Коту ни разу. Это оказалось сложнее, чем бросить сладкое. Утром я трижды открывала чат, набирала "доброе утро, сегодня он пришел в розовой рубашке, и я не знаю, как к этому относиться", и трижды стирала. Егор действительно пришел в розовой рубашке. Он действительно стоял за мной в очереди к автомату в восемь сорок и молча нажал за меня кнопку "капучино овсяный", пока я копалась в поисках карты.

– Я могу сама, – сказала я.

– Знаю. Ты все можешь сама. Это видно за километр.

– Это комплимент?

– Это наблюдение. Комплименты я делаю по пятницам, после удачных презентаций.

Весь день мы работали над концепцией. Он был тише, чем обычно. Не молчаливее, а именно тише: спорил вполголоса, шутил через раз, и несколько раз я ловила его на том, что он смотрит в телефон, хмурится и убирает его, ничего не написав. Каждый раз, когда это случалось, у меня внутри что-то дергалось, как рыба на леске. Я не писала Коту. Егор хмурился в телефон. Это могло быть совпадением. Это могло значить, что у него проблемы с банком, с мамой или с девушкой, о которой я ничего не знала и знать не хотела.

– У тебя все нормально? – спросила я ближе к вечеру, когда он в четвертый раз убрал телефон, так ничего и не набрав.

– А у тебя? – ответил он, не поднимая глаз от макета. – Ты сегодня какая-то подозрительно молчаливая. Никаких угроз, никаких "Стрельцов, выключи". Я начинаю волноваться.

– Не волнуйся. Я просто экономлю силы на пятницу.

– Экономь, – кивнул он. – Бельский съедает людей, которые мямлят.

Лена заглянула к нам перед уходом, поставила на мой стол шоколадку и посмотрела на Егора так, будто он был графиком с подозрительным пиком.

– Как успехи у сладкой парочки? – спросила она.

– Мы не парочка, – сказали мы с Егором одновременно, и Лена засмеялась так, что ей пришлось опереться о перегородку.

– Ну-ну. Соня, ты в четверг задержишься? Я тебе хотела кое-что показать. По статистике.

– Какой статистике?

– Потом, – сказала она, уже уходя, и махнула рукой через плечо. Егор проводил ее взглядом, и мне показалось, что он хотел что-то сказать, но передумал.

В четверг Лена ушла в обед с температурой, так ничего мне и не показав.

В четверг вечером я сдалась.

"Я: Прости, что пропала. Был тяжелый день. Два тяжелых дня."

Ответ пришел через минуту. Егора в это время за столом не было, он ушел за пиццей для нас двоих и Паши, который остался верстать презентацию.

"Кот: Я уже решил, что тебя похитили. Или что ты наконец придушила своего Фактора и теперь прячешь улики. Как ты?"

"Я: Нервничаю из-за завтра. И из-за него. Он стал нормальным, и это пугает больше, чем когда он был ненормальным."

"Кот: Может, он всегда был нормальным, просто ты не туда смотрела?"

Я положила телефон на стол и долго смотрела на него, как на незнакомца, внезапно заговорившего со мной в метро. Кот никогда раньше не защищал Егора. Кот смеялся вместе со мной, придумывал Фактору прозвища и советовал купить беруши оптом. А теперь вот.

Егор вернулся с пиццей, и в руках у него не было ничего, кроме трех коробок. Паша завопил от радости. Я взяла кусок с грибами и ела его, не чувствуя вкуса.

В пятницу утром я проснулась в шесть и больше не смогла уснуть. Надела серый костюм, который носила на все важные встречи, проверила карманы: колпачок был на месте, синий, с логотипом агентства. Я сжала его в кулаке прямо в прихожей и почувствовала, как дыхание выравнивается.

Встреча была назначена в офисе "Лавки у дома" на Профсоюзной. Мы приехали втроем: я, Егор и Марина Викторовна, которая всю дорогу в такси рассказывала, как важен для агентства этот контракт, и на всякий случай повторила это еще в лифте.

– И еще, – сказала она, когда двери лифта открылись на седьмом этаже. – Раз уж вы оба здесь. После этого проекта руководство открывает новое направление: розничные сети. Нужен руководитель группы. Один. Решение будут принимать по итогам "Лавки", и смотреть будут на то, кто из вас двоих вел проект. – Она поправила шарф. – Вторую позицию, между нами, скорее всего, сократят. Оптимизация. Так что постарайтесь.

Она вышла из лифта первой, цокая каблуками, а мы с Егором остались стоять внутри, пока двери не начали закрываться. Егор выставил руку, двери дернулись и снова разъехались.

– Ты знал? – спросила я.

– Нет, – сказал он. И по тому, как побелели у него костяшки на руке, упертой в дверь лифта, я ему поверила. – Пошли, Гринева. Сначала выиграем, потом будем друг друга ненавидеть.

В приемной нас попросили подождать пять минут. Я сунула руку в карман пиджака за колпачком и нащупала пустоту.

Я проверила второй карман. Пусто. Брюки, сумку, внутреннее отделение, где лежали визитки. Колпачка не было нигде. Я помнила, как сжимала его в прихожей, помнила синий цвет и логотип, помнила, как он холодил ладонь. А потом такси, лифт, Марина с ее "постарайтесь", и где-то между ними колпачок исчез.

У меня застучало в висках. Это было глупо. Я взрослый человек, у меня за плечами восемь лет в рекламе, десятки презентаций, два выигранных тендера. Мне не нужен кусок пластика, чтобы говорить. Но руки уже начали холодеть, и цифры, которые я учила всю ночь, сорок два магазина, двадцать шесть процентов покупателей старше шестидесяти, средний чек семьсот сорок рублей, вдруг поплыли в голове, путаясь местами.

– Нас зовут, – сказала Марина Викторовна, поднимаясь.

Я встала. Колени были чужими.

Егор шел рядом, чуть позади. В дверях кабинета, пока Марина здоровалась с Бельским, он оказался совсем близко, и я почувствовала, как в мою сжатую ладонь что-то легло. Маленькое, твердое, холодное. Я разжала пальцы на долю секунды и посмотрела.

Колпачок. Синий. С логотипом агентства.

Егор уже шел к столу, отодвигая стул для Марины Викторовны. Он даже не посмотрел в мою сторону.

Я не помню первых двух минут своего выступления. Помню только, что говорила ровно, что цифры встали на места, как солдатики, и что Бельский, человек с лицом налоговой проверки и седыми бровями, сначала смотрел в окно, потом в свой телефон, а потом отложил телефон и стал смотреть на меня. На слайде с продавщицей Валентиной Петровной, которая двадцать лет работает в "Лавке" на Беляево и помнит, кто берет кефир с синей крышкой, он снял очки.

– У меня мать так покупала, – сказал он. – В одном магазине, всю жизнь. Говорила, что там ее знают.

– Вот об этом кампания, – сказала я. – Не о ценах. О том, что вас знают.

Егор подхватил, когда я перешла к бюджету. Мы говорили по очереди, передавая друг другу слово, как мяч, и ни разу не уронили. Он шутил там, где Бельский начинал хмуриться, и замолкал там, где нужно было дать мне закончить. В какой-то момент я поймала себя на том, что говорю "мы придумали", и не почувствовала при этом ни капли вранья.

Бельский подписал предварительное соглашение через сорок минут. Марина Викторовна расцвела так, что стала похожа на свою фотографию из корпоративного календаря, где ей лет на десять меньше.

– Езжайте в офис, – сказала она нам на улице. – Я останусь, обсужу детали. Вы молодцы. Оба. Хотя руководить группой, напоминаю, будет один.

Такси мы ждали молча, стоя у служебного входа, где пахло свежим хлебом из пекарни на первом этаже. Я держала колпачок в кулаке так крепко, что на ладони остался след.

– Спасибо, – сказала я наконец.

– За что?

– За колпачок.

Егор пожал плечами, глядя на дорогу.

– Ты уронила его у лифта. Я поднял. Подумал, вдруг он тебе дорог. Женщины странно привязываются к вещам.

– У лифта, – повторила я.

– У лифта. Ты так вылетела после новостей Марины, что могла уронить и сумку.

Это было почти правдоподобно. Почти. Я сунула свободную руку в карман брюк, чтобы не видеть, как она дрожит, и пальцы наткнулись на что-то гладкое.

Я достала это и посмотрела. На моей ладони лежал второй колпачок. Синий. С логотипом агентства. Мой. Тот самый, который я сжимала в прихожей, а потом, видимо, машинально переложила из пиджака в брюки, пока проверяла ключи.

Два колпачка. Один мой. Второй его.

Я подняла глаза. Егор смотрел на мою ладонь, и лицо у него было таким же, как во вторник утром, когда Марина объявила нас парой. Абсолютно, предательски неподвижным.

– Про колпачок знал только один человек, – сказала я. Голос звучал ровно, как на презентации, и это было самое странное. – Я не рассказывала Лене. Я не рассказывала маме. Я рассказала об этом в среду, в пять вечера, человеку под ником Кот.

Егор молчал.

– Скажи, что я ошибаюсь.

– Не могу, – сказал он тихо.

Подъехало такси. Водитель посигналил, опустил стекло, крикнул что-то про Профсоюзную. Ни один из нас не пошевелился.

– Ты знал, – сказала я. – С какого момента ты знал?

– С третьего дня. Ты написала, что сосед по столу назвал тебя отделом контроля качества дыхания. Больше никто в компании этого не говорил. Я был там. Я это сказал.

– И продолжал мне писать.

– Продолжал.

– Спрашивать, как прошел мой день. Смеяться над Фактором. Над собой.

– Над собой было проще всего, – сказал Егор. – Я много о себе узнал, Гринева. Не все было приятно.

Мне хотелось ударить его сумкой. Мне хотелось сесть на бордюр и рассмеяться. Мне хотелось, чтобы этого разговора никогда не было и чтобы Кот написал мне вечером про ботанический сад. Вместо этого я спросила то, что грызло меня с понедельника.

– Во вторник. Когда я написала Коту, ты был в кабинете у Марины. Твой телефон лежал на столе. Экраном вниз. Кот ответил через сорок секунд. Как?

Егор долго смотрел на меня. Таксист посигналил еще раз и уехал, ругаясь так, что было слышно сквозь закрытое окно.

– Вот об этом я и хотел с тобой поговорить, – сказал Егор. – Только не так. Не здесь.

Он достал телефон, разблокировал его и открыл "Шепот". Не наш чат. Другой. С ником, которого я никогда не видела: Сова. Одно-единственное сообщение, пришедшее сегодня в четырнадцать пятьдесят девять, пока мы сидели у Бельского и передавали друг другу слово, как мяч.

"Сова: Поздравляю с контрактом, Кот. Ответ во вторник был мой, не благодари, ты бы спалился. Но я не буду прикрывать тебя вечно. Если до понедельника ты сам не скажешь Гриневой, кто ты, скажу я. Ей. И Марине. И еще кое-что про рассылку, о чем ты молчишь."