Телефон лицом вниз

Егор перевернул телефон экраном вниз так аккуратно, будто клал на стол гранату без чеки.

Я смотрела на него, он смотрел на телефон, а телефон, понятное дело, ни на кого не смотрел. Где-то в конце этажа загудела кофемашина, кто-то засмеялся у принтера, и от этих обычных звуков мне стало еще хуже. Мир вокруг жил нормальной жизнью вторника, а у меня в руке лежало сообщение от Кота, пришедшее ровно в ту минуту, когда Марина Викторовна объявила нас с Егором парой.

– Ты чего так смотришь? – спросил Егор. Голос у него был почти обычный. Почти.

– Ничего. Просто ищу в тебе признаки креативности и структурности. Пока не нахожу.

– Плохо ищешь.

Он встал, забрал со стола кружку с надписью "Лучший сотрудник месяца", которую, по слухам, купил себе сам, и ушел в сторону стеклянного кабинета Марины Викторовны. Телефон остался лежать на столе. Экраном вниз.

Я открыла чат под столом, чувствуя себя шпионом из очень дешевого сериала.

"Я: Какие новости? Хуже ботанического сада бывает только ботанический сад с дождевальной установкой."

Отправила. Посмотрела на телефон Егора. Он лежал неподвижно, как и положено телефону, который никто не трогает. Ни вибрации, ни света по краю. Сквозь стекло кабинета я видела, как Егор что-то говорит Марине Викторовне, разводя руками, а она мотает головой с видом человека, который принял решение еще на прошлой неделе и менять его не собирается.

Ответ пришел через сорок секунд.

"Кот: Меня поставили в пару на большой проект. С человеком, который, по моим наблюдениям, считает меня чем-то средним между сквозняком и зубной болью."

Я перевела взгляд с экрана на телефон Егора. Тот лежал все так же мертво. Егор в кабинете все так же разводил руками, и в руках у него была только кружка.

Я выдохнула так громко, что Паша из дизайнеров оглянулся через перегородку.

Не он. Конечно, не он. Кот шутил про ботанический сад и спрашивал, как прошел мой день. Егор включал подкасты про крипту и воровал идеи у кофемашины. Это были два разных вида живых существ, и если бы их скрестить, получилось бы что-то, чего природа не допустила бы из чувства самосохранения.

"Я: Похоже, нас с тобой прокляли одним и тем же проклятием. Меня тоже в пару. С Раздражающим Фактором. Официально, с большой буквы, с подписью отдела кадров."

"Кот: Соболезную. Хотя нет, подожди. Сочувствую, но с интересом. Как будешь выживать?"

"Я: Наушники с шумоподавлением и крепкие нервы. А ты?"

"Кот: Попробую для начала не бесить. Говорят, помогает."

Егор вернулся к столу хмурый, сел, перевернул телефон, посмотрел на экран и убрал его в карман пиджака, так и не разблокировав. Потом повернулся ко мне.

– Марина непреклонна, – сказал он. – Я предложил ей поставить тебе в пару кого-нибудь, кто дышит потише.

– Как благородно.

– Я тоже так подумал. Она не оценила. – Он придвинул кресло к моему столу, и между нами впервые за три месяца не оказалось привычного метра нейтральной полосы. – Ладно, Гринева. Проект у нас "Лавка у дома", та самая сеть, с директором которой ты утром разговаривала под мой подкаст. Он сказал Марине, что ты звучала уверенно, но на фоне у тебя будто кто-то дрался.

– Кто-то и дрался. С моим терпением.

– Значит, первое, что мы делаем, это исправляем его впечатление. – Он вытащил из кармана блокнот, самый обычный, в клетку, и я почему-то удивилась, что у Егора Стрельцова вообще есть блокнот. Мне казалось, он все держит в голове, а то, что не помещается, берет у соседей. – Встреча с Бельским в пятницу. У нас три дня на концепцию.

– Три дня на кампанию для сорока магазинов?

– Сорока двух. Два открылись в прошлом месяце. – Он пожал плечами на мой взгляд. – Я читаю новости клиентов. Это не преступление.

Мы проработали до обеда, и это было странно. Не хорошо и не плохо, а именно странно, как надеть чужую куртку, которая вдруг оказалась по размеру. Егор спорил со мной по каждому пункту, но спорил по делу. Он отмел мою идею с купонами в приложении, потому что половина покупателей "Лавки" пенсионеры, которые приложений не ставят, и был прав. Я отмела его идею с флешмобом у касс, потому что флешмоб у касс в спальном районе в семь вечера называется не флешмоб, а очередь, и он засмеялся. По-настоящему, откинув голову, так, что Лена, проходившая мимо с графиками, споткнулась на ровном месте.

– А сегодня без музыки? – спросила я, когда он в третий раз потянулся к колонке и в третий раз убрал руку.

– Пробую новую тактику.

– Какую?

– Не бесить. Говорят, помогает.

Я замерла с маркером над листом.

Он сказал это легко, между делом, глядя в свой блокнот. Обычная фраза. Любой мог ее сказать. Ее, наверное, каждый день говорят миллионы людей по всей стране, в офисах, на кухнях, в маршрутках.

– Кто говорит? – спросила я.

– Что?

– Кто говорит, что помогает?

Егор поднял голову, и на секунду мне показалось, что лицо у него снова стало таким, как утром. Неподвижным. Потом он усмехнулся.

– Интернет, Гринева. Там все говорят все. Ты будешь рисовать схему или так и будешь держать маркер, как дирижерскую палочку?

В обед я сбежала в переговорку с бутербродом и Леной.

– Ты бледная, – сказала Лена, садясь напротив. – Он тебя довел уже в первый день? Рекорд даже для него.

– Лена, как думаешь, могут два человека одновременно сказать одну и ту же фразу?

– Могут. Это называется "мне тоже" и "ну ты даешь". Какую фразу?

Я рассказала. Про сообщение, пришедшее в ту же минуту. Про неподвижное лицо. Про телефон экраном вниз и про "не бесить". Лена слушала, помешивая кофе, и с каждым моим словом ее брови поднимались выше, пока не уперлись в челку.

– Соня, – сказала она наконец очень мягко, как говорят с больными. – Ты сама сказала, что Кот ответил, когда телефон Стрельцова лежал на столе.

– Лежал.

– Ну вот. У тебя в голове роман, а у меня в отделе четыреста человек. Из них половина мужчин, и из этой половины человек сто сидят рядом с кем-то, кто их бесит. Сто Котов, Соня. Выбирай любого.

– А если у него второй телефон? Или ноутбук?

– Тогда он гениальный шпион, и нам всем нужно бояться. – Лена отставила кружку. – Слушай, а ты помнишь, в какой день ты впервые написала в "Шепот"?

– Недели две назад. Когда он в первый раз при всех назвал меня "наш отдел контроля качества дыхания". А что?

– Ничего. Просто в отделе кадров есть статистика по приложению. Активность, время, количество сообщений. Без имен, только цифры. – Она пожала плечами. – Иногда интересно посмотреть, кто в два часа ночи жалуется на жизнь.

– Ты можешь увидеть, кто есть кто?

– Не могу. Там все зашифровано, я вижу только номера сессий. – Она улыбнулась. – И даже если бы могла, не стала бы. Анонимность священна. Иначе зачем вообще этот цирк.

Я кивнула, но что-то в ее ответе царапнуло меня, как нитка, зацепившаяся за ноготь. Не сразу поняла что. Потом поняла: я не спрашивала, может ли она увидеть, кто есть кто. Я спросила про другое. А она ответила так, будто этот вопрос уже задавала себе сама.

После обеда Егор исчез на какую-то встречу, и я работала одна, чувствуя пустоту справа там, где обычно был шум. Это было неприятно. Не пустота, а то, что я ее заметила.

Около пяти я не выдержала и написала Коту то, что никогда раньше не решалась спросить.

"Я: Слушай, а ты на каком этаже сидишь? Просто интересно, насколько далеко от меня живет человек, который понимает меня лучше всех."

Ответа не было двадцать минут. Я успела переписать слайд с портретом покупателя, выпить воды и два раза проверить, не пропал ли интернет.

"Кот: Если я скажу, ты начнешь заглядывать в лифт. А я не очень хорош, когда на меня смотрят в лифте. Давай так: я сижу там, где слишком шумно, чтобы думать, и слишком тихо, чтобы говорить правду."

"Я: Это нечестно. Это стихи, а не этаж."

"Кот: Зато честные стихи. Лучше расскажи, чего ты боишься в пятницу. Я же чувствую, что боишься."

Я посмотрела на пустое кресло Егора, на его блокнот в клетку, забытый на краю стола, и напечатала то, чего не знала даже Лена.

"Я: Я боюсь выступать перед большими начальниками. Не перед клиентами вообще, а именно перед такими, как Бельский, у которых взгляд как у налоговой. У меня с института есть глупая привычка: я держу в кулаке колпачок от ручки. Если колпачок в руке, я говорю нормально. Если нет, начинаю тараторить и забываю цифры. Однажды я уронила его на защите диплома и полминуты стояла молча, пока комиссия думала, что я молюсь."

"Кот: Это не глупая привычка. Это якорь. У всех нормальных людей есть якорь. У меня, например, левый носок всегда с дыркой на важных встречах, иначе ничего не получается."

"Я: Врешь."

"Кот: Немного. Но про колпачок запомню. Вдруг пригодится."

Я улыбнулась и убрала телефон, а потом полчаса искала в ящике стола подходящий колпачок, как будто пятница наступала прямо сейчас. Нашла синий, от ручки с логотипом агентства, и положила его в карман пиджака. На всякий случай.

К семи вечера офис опустел. Егор вернулся с двумя стаканами кофе и пакетом чипсов, поставил один стакан передо мной.

– Капучино на овсяном, без сахара, – сказал он. – Ты берешь такой каждое утро в автомате на первом этаже. Я не следил, просто стою за тобой в очереди.

– Ты стоишь за мной в очереди каждое утро?

– Ты приходишь в восемь сорок. Я прихожу в восемь сорок. Это совпадение, а не заговор.

Он открыл чипсы. Они захрустели на весь пустой этаж, и я закатила глаза, а он, глядя мне в лицо, медленно положил пакет обратно на стол и отодвинул его.

– Ладно, – сказал он. – Ради проекта.

Мы сидели над концепцией до девяти. Постепенно из обрывков, стрелок и зачеркнутых слов проступила идея: не рекламировать "Лавку у дома" как магазин, а рассказывать истории продавщиц, которые двадцать лет стоят за одной кассой и знают, кто из покупателей берет кефир с синей крышкой, а кто с зеленой. Магазин, где тебя помнят. Идею придумал не он и не я, она появилась где-то посередине, между его "нет" и моим "а если", и это было самое непривычное ощущение за весь день.

– Слушай, – сказала я, когда он дописывал последний пункт. – Про рассылку. Ту, с планерки.

Он не поднял головы.

– Что про рассылку?

– Ты правда считаешь, что идея витала в воздухе?

Егор медленно закрыл блокнот. Посмотрел на меня долгим взглядом, в котором не было насмешки, только усталость, которую я раньше в нем не замечала или не хотела замечать.

– Я считаю, что если бы в тот день ее не сказал я, через десять минут ее сказал бы другой человек. И это был бы не я и не ты, Гринева. – Он встал, собирая листы. – Подумай, кто еще стоял у кофемашины, когда ты мне ее рассказывала.

– Никто там не стоял.

– Вот именно. Никто не стоит у кофемашины. Все просто проходят мимо.

Он ушел в переговорку фотографировать схему на доске, оставив на столе открытый ноутбук. Я не собиралась смотреть. Я честно не собиралась. Я собирала свою сумку, искала второй наушник в ящике и думала о том, кто проходил мимо кофемашины три дня назад. Я вспомнила Пашу с его вечным пончиком. Вспомнила курьера. Вспомнила Лену, которая махнула мне рукой с другого конца кухни.

А потом я открыла "Шепот", потому что день был слишком длинным, чтобы не рассказать о нем единственному человеку, которому я рассказывала все.

"Я: Выжила. Он принес мне кофе. Правильный кофе. Я теперь не знаю, что хуже: когда он бесит или когда перестает."

Я нажала "отправить".

И в ту же секунду на экране ноутбука Егора, в правом нижнем углу, всплыло серое окошко уведомления с маленькой иконкой, которую я знала лучше собственного отражения. Иконка "Шепота". Окошко повисело ровно три секунды, как положено, и растворилось, прежде чем я успела разглядеть хоть одно слово.

Из переговорки донесся щелчок камеры. Потом еще один. Потом шаги.

Я стояла над его столом с сумкой на плече и телефоном в руке, и на телефоне горела одна серая галочка. Доставлено. Не прочитано.