Диагноз без права на ошибку
Ручка от перьевого набора вошла в горло рабочего ровно там, где Андрей и рассчитывал, и барак взорвался криком, будто он не спас человека, а зарезал его.
— Он дышит! Отойдите от окна, дайте свет!
Свет никто не дал. В бараке фабричной больницы на Обводном горело две керосиновые лампы на весь длинный ряд коек, и обе стояли в другом конце, где санитарка отпаивала водой женщину с трясущимися руками. Андрей зажал самодельную трубку двумя пальцами, чтобы та не выскользнула из разреза, и рабочий наконец сделал вдох, хриплый, но живой. Грудь под грязной рубахой поднялась и опустилась.
— Живой, — сказал Андрей, не глядя ни на кого. — Живой, слышите. Кто-нибудь, спирт и чистую тряпку, живо.
Кто-то сунул ему бутылку, пахнущую скорее сивухой, чем аптекой, и Андрей все равно протер ей края раны, потому что выбора не было. За неделю в этом теле он выучил главное правило здешней медицины: работай тем, что есть, и не жди, пока привезут то, что нужно.
Дверь барака грохнула о стену.
— Что здесь происходит?
Пристав Ковригин вошел так, будто уже знал ответ и этот ответ ему заранее не нравился. За ним, отряхивая шинель от уличной пыли, шагнул околоточный с блокнотом наготове. Ковригин обвел взглядом ряд коек, лужу крови на полу, самодельную трубку в шее рабочего и лицо Андрея, на котором, наверное, было написано слишком много уверенности для земского врача второго года практики.
— Доктор Рутин режет живых людей перочинным ножом, — доложил кто-то из угла, кажется, фельдшер Постников, который с первого дня смотрел на Андрея как на выскочку. — Я предупреждал, что это самоуправство.
— Это трахеотомия, — сказал Андрей, не поднимая головы. — У него отек гортани, он бы задохнулся раньше, чем вы дошли бы до дверей за нужным инструментом. Через минуту я сниму трубку и наложу настоящий дренаж, если у вас найдется хоть один чистый бинт во всем участке.
— Вы не имеете права проводить операции без разрешения врачебной управы, — отчеканил Ковригин.
— А вы не имеете права хоронить живого человека ради бумажки, но раз уж вы здесь, извольте объяснить, зачем участок закрыл доступ к барачной больнице для карет скорой помощи.
Молчание. Ковригин умел злиться быстро, но отвечать быстро не умел, и в этой паузе Андрей успел закончить перевязку и наконец поднять голову. Двенадцать коек. На трех, ближе к выходу, лежали те, кому он уже ничем не мог помочь, их накрыли простынями еще утром. Остальные девять горели одинаковым сухим жаром, у всех носом и деснами шла кровь, и у всех начиналось это за считаные часы, а не за дни, как положено любой лихорадке, которую он знал по прежней жизни.
Прежняя жизнь. Об этом он не думал уже неделю, но сейчас, глядя на пристава, вдруг снова ощутил ту же тошнотворную качку, что и в первую минуту здесь: чужие руки, чужой голос, чужое имя на медном значке земского врача, приколотом к чужому кителю. Андрей Сергеевич Рутин, двадцать семь лет, выпускник Военно-медицинской академии, назначен на участок в мае этого года. Человек, в чьем теле он теперь жил, помнил латынь и анатомию, помнил лица пациентов и адрес квартирной хозяйки, но не помнил ни одного дня из будущего, откуда явился настоящий владелец этих мыслей. Врач без имени, застрявший в чужой жизни за неделю до того, как эта окраина начала вымирать.
— Именем закона о карантинных мерах я закрываю этот барак, — сказал Ковригин, справившись наконец с голосом. — Больных перевести в Обуховскую больницу общим порядком, персоналу разойтись, вход опечатать.
— Вы не можете перевозить их сейчас, — Андрей встал между приставом и ближайшей койкой. — У троих кровотечение может усилиться от любой тряски. Дайте мне два часа.
— У меня приказ, доктор.
— От кого приказ?
Пристав чуть замешкался, и это замешательство сказало Андрею больше, чем любой ответ.
— От санитарного отдела градоначальства, — произнес наконец Ковригин. — Есть распоряжение не разглашать сведения о числе заболевших до особого уведомления. Через десять дней высочайший смотр войск, город не должен выглядеть встревоженным.
— Город и не выглядит встревоженным, — тихо сказал Андрей. — Город просто не знает, что на одной этой улице за четыре дня умерло семь человек.
— Значит, пусть и дальше не знает.
За плечом пристава, в дверном проеме, появилась фигура, при виде которой Постников вдруг стал очень занят бинтами. Молодая женщина в темном дорожном платье, без шляпы, с растрепавшейся от быстрой ходьбы прической, остановилась на пороге и обвела барак взглядом человека, который уже видел что-то подобное и приготовился увидеть снова.
— Лидия Марковна, — выдохнул Ковригин таким тоном, каким обычно здороваются с людьми, чьих отцов боятся. — Здесь не место для...
— Здесь работает фабрика моего отца, значит, здесь мое место, — отрезала она и прошла мимо пристава так, будто того не существовало. — Доктор Рутин, это правда, что заболевших уже двенадцать?
— Было двенадцать час назад. Сейчас девять живых.
Она не дрогнула лицом, только сжала пальцами край шали, и Андрей отметил это движение с тем холодным вниманием, которое прежняя профессия въела в него намертво: человек, который умеет держать лицо при плохих новостях, обычно уже сталкивался с чем-то похуже.
— Мой отец получил письмо, — сказала Лидия, понизив голос, хотя пристав стоял в трех шагах и явно слушал. — От компаньона по поставкам муки. Тот пишет, что на границе, в Восточной Пруссии, происходит нечто подобное, только там это называют скотским мором и почему-то держат в секрете вдвое строже нашего.
Андрей замер.
— Мука, — повторил он. — Лидия Марковна, откуда мука для фабричной столовой?
— С прошлой недели новый поставщик, отец сам не знает, откуда взялся контракт, кто-то в правлении подписал в его отсутствие. — Она нахмурилась. — А что?
— Постников, — Андрей резко повернулся к фельдшеру. — Список первых заболевших у вас?
— У меня, — буркнул тот, доставая мятые листы.
Андрей пробежал глазами имена, отмечая профессии, смены, цеха. Все девять человек работали в дневную смену на третьем этаже прядильного корпуса. Все девять питались в фабричной столовой. Все девять заболели в один и тот же день, с разницей в несколько часов, а не растянуто, как бывает при заражении через воду или воздух.
Это не было похоже на эпидемию. Это было похоже на дозу.
— Мне нужен образец муки из этой партии, — сказал Андрей. — Сегодня же, до того как ее пустят на новый хлеб.
— Вы обвиняете кого-то в отравлении рабочих? — В голосе Ковригина прорезалось нечто, похожее на настоящий интерес, впервые за весь разговор. — Это серьезное заявление, доктор.
— Я пока ничего не заявляю. Я прошу образец на анализ.
— Через мой труп, — раздалось от двери, и все обернулись.
Доктор Вебер, старший врач санитарного участка, немец по отцу и петербуржец по паспорту, стоял в проеме с таким видом, будто явился только что, хотя Андрей готов был поклясться, что слышал его шаги минутой раньше, в коридоре, за спинами санитарок. Вебер обычно появлялся ровно в тот момент, когда что-то важное уже произошло, и ни разу не заставал начало.
— Никакого анализа муки без санкции управы, — продолжил Вебер, стягивая перчатки. — Иначе поднимется паника, а паника перед мобилизацией опаснее любой лихорадки, коллега. Займитесь лучше вашими больными, вместо того чтобы искать заговоры в мучном мешке.
— Заговоры я не ищу, доктор Вебер. Я ищу причину.
— Причина проста, — Вебер наклонился над ближайшей койкой, осмотрел десны больного профессиональным, равнодушным движением. — Скверная вода, скверный сезон, скверная теснота в бараках. Через две недели все закончится само.
Андрей внимательно смотрел, как Вебер отступил от койки на полшага раньше, чем сделал бы любой врач, действительно проверяющий пациента. Как будто заранее знал, что искать не нужно.
— Через две недели, — повторил Андрей медленно, — будет уже поздно ставить диагноз кому бы то ни было.
Вебер посмотрел на него дольше, чем требовал обычный разговор коллег, и в этом взгляде Андрей впервые за неделю прочел не раздражение старшего к младшему, а нечто гораздо более холодное: узнавание. Будто Вебер видел его насквозь и знал что-то такое, чего не знал сам Андрей о себе.
— Осторожнее с выводами, коллега, — сказал Вебер почти ласково. — Некоторые диагнозы дороже стоят тому, кто их ставит, чем тому, кому их ставят.
Он вышел, не прощаясь. Ковригин, явно решивший, что разговор о муке для него слишком опасен, коротко буркнул про два часа отсрочки и увел околоточного следом, оставив дверь барака нараспашку.
Лидия подошла ближе, дождавшись, пока шаги стихнут в коридоре.
— Вы ему не верите, — сказала она не спрашивая.
— Я никому здесь не верю на слово, Лидия Марковна. Это профессиональная привычка.
— Тогда возьмите образец сами. Я привезу вам муку из той же партии сегодня к вечеру, тайно, через черный ход конторы. Отец не должен знать, кто его добыл, иначе это дойдет до правления быстрее, чем до вашей лаборатории.
Андрей посмотрел на нее долгим взглядом. За неделю в этом теле он успел узнать не так много людей, которым можно доверять без оглядки, и дочь фабриканта, которая рисковала местом и репутацией ради рабочих смены, к которой формально не имела отношения, точно не была той, кого он ожидал встретить первой.
— Зачем вам это, Лидия Марковна? Вы рискуете большим, чем я.
— Потому что мой брат работает на том же третьем этаже, доктор Рутин, — сказала она тихо, и впервые за разговор ее голос дрогнул. — И потому что если это действительно оружие, как вы, кажется, думаете, но не решаетесь сказать вслух, я хочу знать это раньше, чем узнает он.
Она развернулась и вышла тем же быстрым шагом, каким вошла. Андрей стоял среди девяти коек, среди трех тел под простынями, и чувствовал, как под ребрами тела, которое он теперь называл своим, что-то сжимается от узнавания собственного положения: он снова, как и в прежней жизни, оказался единственным, кто видит закономерность там, где остальные видят случайность, и снова никто не хочет ему верить, пока не станет слишком поздно.
Постников, убедившись, что начальство ушло, подошел ближе с видом человека, готового наконец сказать то, что боялся говорить при приставе.
— Доктор Рутин, я должен вам сказать одну вещь. — Он понизил голос. — Полгода назад, до вашего назначения, здесь служил другой земский врач. Тоже молодой, тоже из академии. Тоже начал задавать вопросы о поставках на фабрику.
— И что с ним стало?
— Уехал на воды лечить нервы, — Постников отвел взгляд. — Так было написано в приказе о переводе. Только я его встретил в мае на Николаевском вокзале, доктор. Он садился в поезд без единого чемодана, а руки у него тряслись так, что он не смог сам открыть дверь купе.
Андрей почувствовал, как холодеет затылок.
— Как его звали?
— Доктор Гроссман, — сказал Постников. — Кажется, дальний родственник вашей Лидии Марковны. С тех пор в семье о нем не говорят.
В кармане мертвого рабочего с третьей койки, когда Андрей наконец добрался до описи личных вещей, нашелся медный кружок размером с империал, потемневший от пота, с выдавленным на одной стороне знаком, похожим на переплетенные буквы латинского алфавита, каких Андрей никогда не видел ни на одной русской вещи. Он повертел кружок в пальцах, не понимая пока, что держит в руках первую нить заговора, который свяжет петербургскую окраину, немецкую границу и войну, которая должна была начаться совсем не так, как он помнил по учебникам истории.
А вечером, когда Андрей уже собирался закрыть барак и отправиться домой ждать обещанную муку, в дверь вошел рассыльный с телеграммой из градоначальства. В ней санитарному участку предписывалось немедленно снять карантинные ограничения с фабричного барака и допустить всех переболевших к работе не позднее завтрашнего утра. Подпись под распоряжением стояла не Ковригина и не начальника санитарного отдела.
Подписал телеграмму сам Марк Осипович Гроссман, отец Лидии.